издательская группа
Восточно-Сибирская правда

«Плачь и ползи…»

Будни пациента Ангарского диализного центра

Для того чтобы жить, Сергею Макарову постоянно нужно находиться где-то рядом с диализным центром. Процедуру он проходит три раза в неделю, «крутится» на аппарате «Искусственная почка» по четыре часа. После того как пансионат при центре в Ангарске закрыли, снял квартиру в ближайшем доме. Отдаёт за неё 11 тысяч, три тысячи из пенсии по инвалидности остаётся на жизнь. Хорошо хоть больница прямо под окном. Но для того, чтобы преодолеть расстояние до неё, Сергею всё равно требуется не меньше часа. На инвалидной коляске быстрее не получается.

Сергею Макарову в этом году исполняется 40 лет. Из них десять он живёт на диализе. Жил в посёлке Железнодорожный Усольского района. Однажды на работе просто упал. Очнулся и увидел, что лежит лицом на асфальте. Оглянулся в последний раз на свой трактор Т-330 весом 54 тонны, на котором по всей области «скалы рвал» и «карьеры делал», и пошёл на обследование. На работу больше не вернулся. С тех пор трактор его стоит и ржавеет, потому что замену Сергею не нашли. «Да теперь, наверное, и трактор списали, разрезали на металл, – говорит Сергей. – А я до сих пор скучаю, во сне его вижу».

С тех пор вся его жизнь – один сплошной диализ. Два года назад к этой беде добавилась другая. Он сломал оба бедра, получил компрессионный перелом позвоночника.

– А что вы хотите, – говорит Сергей. – Среди тех, с кем я начинал делать диализ, в живых осталось 2-3 человека – и все на колясках уже. Эта процедура всё вымывает из организма, не только плохое, но и хорошее. Кости становятся хрупкими, ломаются.

В первый раз я попал на диализ 18 августа 2008 года. Его делали только в областной больнице, очереди тогда были огромные. Много народу умирало, потому что мест не хватало. Было всего два зала – один маленький и один большой. Там в аппаратах такие колонки стояли, их нужно было промывать по 45 минут. А делать это как следует возможности не было. Поэтому их подписывали. Главное – после гепатитного больного не попасть на аппарат. Мы играли в лотерею каждый раз. Если я вылезал ползком с диализа и у меня открывалась рвота, это хорошо. Значит, я живой. У нас через день кого-нибудь увозили прямо из зала. Смертность была высокая. Диализ – очень сложная штука. Можно диету не соблюдать, и тебя уже не спасут. Я могу в любой момент устроить себе сладкую смерть. Поесть бананов, помидоров – и этого достаточно, чтобы у меня в крови поднялся калий до смертельной дозы.

А ещё приходилось много ездить. В обед выходишь из посёлка, садишься на электричку – и в 15 часов уже в Иркутске. Приходишь в областную больницу, занимаешь очередь и ждёшь, чтобы в 20 часов попасть на диализ. Потом «крутишься» на аппарате 4 часа. Встаёшь поздно вечером, а ведь нужно ещё добраться до последней электрички. А тебе очень плохо, ты идёшь по стеночке, и тебя беспрерывно тошнит. Если успел, то уехал. А если не успел, может, милиция разрешит на вокзале переночевать. А если ты лёг под аппарат позже 20 часов – «откручиваешься», когда ехать уже не на чем. Договариваешься с доктором, с медсёстрами, чтобы остаться. Ждёшь, пока все «докрутятся», пока промоют аппараты, зал помоют. Потом медсёстры уходят, и те, кто не успел уехать, ложатся в маленьком зале. В 5 утра встаём и быстренько разбегаемся, чтобы никто не увидел. Нужно ведь подготовить аппараты к утренней смене, приготовить зал. А ты утром едешь домой. Пока доехал, уже обед. Переночевал дома – и всё начинается заново.

Нет мест, некуда деваться. Я всё равно очень благодарен врачам и медсёстрам, потому что я всё ещё живу. Когда мы попали в Ангарский центр гемодиализа, словно в раю очутились. Здесь диализ очень хороший. У нас ведь многие пациенты работают, создают семьи. Одна девочка даже родила на диализе. Если бы не Владимир Владимирович (Богдасарьян. – Авт.), нас бы уже не было.

Как только услышал, что здесь диализ открывается, сразу перешёл. Мне было, в принципе, всё равно, а ездить сюда гораздо ближе. Меня предупреждали, что диализ будет новый и ещё неизвестно, как пойдёт дело. Но мы к жизни и смерти относимся философски. Например, приходишь и узнаёшь, что Санька помер. «Ну, отмучился ещё один», – скажешь. Каждый знает, что рано или поздно это случится. Поэтому не заводишь ни семью, ни близких людей.

Попав на диализ, Сергей потерял не только работу, но и семью.

– Все боятся, что я навяжусь, за мной надо будет ухаживать, – говорит Сергей. – Я и не лезу, знаю, что это тяжело. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Сам справляюсь. Зубы есть, руки есть. В магазин девочки знакомые из больничной столовой сбегают. Я, пока мог, тут работал, при центре, со всеми познакомился. Вчера вот Юля была, шторки повесила.

Самое трудное в жизни колясочного больного – это дорога до больницы. Чтобы просто выйти из подъезда, нужно сначала попасть в лифт. У Сергея коляска широковата, в дверной проём лифта не помещается. Поэтому её спинку приходится стягивать ремнём. Покорив лифт, нужно преодолеть девять лестничных ступенек. Все они у Сергея считанные, каждая щербинка на них знакома. Он сползает с коляски, сначала опускается на три ступеньки, подтягивает к себе коляску. Ползком преодолевает следующие три ступеньки, подтягивает коляску. Потом ещё три. Пандуса в подъезде нет, только на улице. В управляющей компании сказали: «Вы не являетесь собственником помещения, поэтому для вас пандус сделать не можем». «Вот и получается – хоть плачь, а ползи. Да и плакать бесполезно, только на диализ опоздаешь», – философски замечает Сергей.

Но выйти из подъезда – это только полдела. Потом нужно добраться до больницы, с горем пополам объезжая высокие бордюры. Но и это ещё не всё. Несмотря на то что на первом этаже БСМП расположено отделение травматологии, инвалиду попасть в него очень трудно. Только при помощи правозащитников, через суд, в прошлом году удалось добиться от БСМП обустройства пандуса.

– Даже если я преодолел все бордюры, добрался до этого пандуса, заехать на него я не могу, – говорит Сергей. – А кнопка вызова помощи устроена на самом верху. Это специально сделано, чтобы над людьми издеваться? Если я доберусь до верха, мне помощь уже не нужна. Получается, пандус существует только для вида.

Пока был пансионат, Сергей жил в нём. Не нужно было всю пенсию отдавать за аренду. Не нужно было постоянно преодолевать пандусы, да и врачи всегда рядом. Благодаря этому ещё несколько раз избежал смерти.

– Поэтому, если центр закроется, я тут не останусь, – говорит Сергей. – Уеду со своими медсёстрами, со своими врачами. Ни одну бумагу не подпишу. Я-то знаю, что такое диализ и как это сложно. В критической ситуации могу позвонить заведующему отделением и знаю, что за мной приедет машина вперёд «Скорой» и увезёт, и положат под запасной аппарат, который всегда готов к таким случаям. Где ещё я такое отношение найду?

Два года назад Сергей попробовал получить бесплатно инвалидную коляску. Однако собрать все необходимые справки не смог. Для человека, который не в состоянии передвигаться без посторонней помощи, это не так просто. Пока ты одну справку достал, у второй срок действия истёк. «А ехать нужно по месту прописки – в Усольский район, – говорит Сергей. – Кому надо меня таскать туда?» Сейчас он ездит на коляске, которую знакомые слесари собрали у себя в мастерской.

На этой самодельной коляске Сергей выезжает из дома в 7.05 три раза в неделю. Совершает свой ежедневный марш-бросок до больницы, чтобы в 8 часов оказаться на кушетке диализного центра. Перед процедурой каждый больной должен пройти взвешивание, вычислить, сколько лишней жидкости накопилось в организме. Из тех цифр, которые показывают весы, нужно вычесть свой «сухой вес».

– Например, весы показывают 53 килограмма, а у меня 51,4 «сухой вес», – говорит Сергей. – Значит, лишней жидкости в организме 1,6 килограмма, их и нужно вывести за сеанс. Ложишься к аппарату, сообщаешь все эти цифры врачу. И на аппарате выставляют показатели уже под тебя. Чем больше лишнего в организме, тем дольше лежать приходится. Главное – рукой не шевелить, игла толстая, как стержень у шариковой ручки, сразу вену проколет.

Если попал на диализ, нужно соблюдать жёсткую диету. Здоровому человеку в день нужно до 3 литров жидкости выпивать. А если я столько выпью, за выходные уже до 3 лишних килограмм наберу. Во вторник на диализ иду весь водой переполненный. Тяжело, всё это в организме остаётся, почки-то не работают. Особенно ребятишек жалко. Если иголка толщиной с вену, как её ставить? А вены ещё и рвутся, чуть что. А фистулы ещё и встают, забиваются. Приходится ставить катетеры. У меня фистула с самого начала работает, а у кого-то месяц не выдерживает. Тогда начинают ставить их куда только можно. Люди так мучаются – не дай Бог.

Конечно, нужно развивать пересадку органов. Сейчас больше подсаживают, но мне уже поздно, сосуды все забиты. В своё время мне старший брат отдавал почку, но я отказался. А если он простынет один раз как следует и у него почка откажет? Я же себя никогда не простил бы.

– Самое трудное время в моей жизни – это первые три месяца на диализе, – рассказывает Сергей. – У тебя просто слёзы катятся, и ты думаешь, то ли тебе повеситься, то ли из окна прыгнуть. Сперва тебя все жалеют, а потом начинают отворачиваться. И ты понимаешь, что никому не нужен, только мешаешь. Если в это время нет психолога, очень тяжело пережить. У меня не было. Помогли те пациенты, которые это уже пережили, которые рядом лежали. Ты попадаешь в этот мир и видишь, что люди и здесь живут и даже шутят над этой ситуацией. И ты постепенно приспосабливаешься, тоже шутить начинаешь. И со временем понимаешь, что люди в центре становятся твоей семьёй. Родные далеко, они постепенно отходят от тебя. А сюда я прихожу через день, вижу знакомых, медсестёр, врачей – значит, всё хорошо. Это больше чем родственники. Они поддержат, посмеются с тобой. А если кто-то уходит, они и поплачут. Вот такие здесь отношения. Самый лучший психолог – это другой пациент, который рядом с тобой лежит.

Читайте также
Свежий номер
Фоторепортажи
Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер