издательская группа
Восточно-Сибирская правда

Среди алкоголиков и наркоманов

Профессиональный приём под названием «Журналист меняет профессию» – это не всегда интересно и увлекательно. Грезятся, конечно, полярные командировки и погружение на дно Байкала, но бывает и так: нужно лечь в «дурку», в первое наркологическое отделение, чтобы полностью вжиться в этот страшный и суровый мир людей, которые самостоятельно не могут справиться со своей зависимостью.

Чистилище. «Вынимайте из карманов всё. Абсолютно всё…»

Первая мысль, которая посещает новоприбывшего пациента наркологического отделения (а все алкоголики, несмотря ни численный перевес над наркоманами, лежат именно в этих отделениях), такова: настоящий мужчина должен сделать в своей жизни одну вещь – либо отслужить в армии, либо отсидеть в тюрьме, либо отлежать в «дурке». Потому что возложение начинается с очень характерной процедуры. 

Сначала дежурный врач заводит карточку – как в любой другой больнице, но с несколько специфическими вопросами: «Давно в запое в этот раз? Как давно пьёте вообще? Сколько максимально можете выпить в течение первой половины дня? (Вопрос обычно ставит в тупик, так как нормальные люди и даже алкоголики предпочитают надираться вечером. – Авт.). Травмы головы были? А черепно-мозговые?» 

Потом принимающий врач Валентина Васильевна вдруг подозрительно прищурилась на вновь поступающего и с утвердительной интонацией спросила: «Вы ведь не впервые у нас лечитесь?»

– Бог миловал, – туманно ответил поступающий. После необходимых формальностей было предложено отправляться в приёмное отделение. Там пришлось ждать – готовили к положению в отделение какого-то типа с армянской фамилией. Из-за двери слышались разбойничьи реплики: 

– Ещё золото есть? На шее? Ну вот! Снимай. Иди за дверь, тебе выдадут пижаму. Ничего своего в отделении! Следующий!

Последовало повторное заполнение карточки с абсолютно похожими вопросами. Вплоть до «Вы же у нас не первый раз? Больно уж лицо знакомое…» Не мог же пациент признаться, что несколько раз за свою профессиональную жизнь брал интервью у различных врачей этой больницы. Сбывалось пророчество Остапа Бендера: «А потом ваши рыжие космы примелькаются и вас просто начнут бить».

– Выкладывайте всё из карманов, из рюкзака, будем делать опись.

– Это зачем? 

– Это затем, что у вас в отделении что-нибудь украдут, а мы останемся виноватыми. Поэтому все цен-ности, электронику и прочие дорогие вещи мы опишем и вместе с описью передадим старшей медсестре вашего отделения. При необходимости будете брать на некоторое время нужное для пользования, например сотовый телефон. Его сдавайте первым. 

Опись вещей вызывала всё новые взрывы недоумения:

– Планшетный компьютер. Удос-товерение члена Союза журналистов. Международная карточка журналиста. Послушайте, вы что за границу собирались?

– Что болталось в карманах – с тем и пришёл, – мрачно ответил я, выворачивая карманы. 

– Золото есть? А обручальное кольцо? Снимайте немедленно!

– Я его десять лет не снимал ни разу, даже когда мылся. Сейчас-то зачем?!

– А затем, – вкрадчиво-зловеще объяснила она, – что уснёте вы под капельницей, а вы уснёте, – и снимут с вас колечко. Впервые за десять лет и навсегда… 

К счастью, одежду оставили свою – пижамы полагались только тем, кто оформлялся в восьмое буйное отделение, где, как потом рассказывали, «санитары даже не разговаривают, а молча бьют в грудак». Меня положили в благополучное первое мужское отделение – 1МНО…  

В «реанимации» 

Пятая палата называется «реанимация», хотя никакого специального реанимационного оборудования в ней нет. Это обычная огромная, на одиннадцать коек, совершенно пустая палата. Этимология слова выяснилась быстро – это отстойник новоприбывших пациентов, аналог пересыльного отделения в пенитенциарной системе. В реанимации царят молчание и храп – люди попадают в самом тяжёлом состоянии, неадекватные, не ориентирующиеся в пространстве, беспокойные, на пике запоя. Поэтому им вкалывают успокаивающие и подтыкают нежно краешек одеяла. Разговоры тут редки и непродолжительны – с незнакомыми людьми, как в СИЗО, не принято откровенничать. 

В отделении первым делом повторилась процедура «прописки» – те же самые вопросы про пьющих родителей и травмы головы, включая неизменную вариацию «вы ведь у нас не первый раз?» Создавалось впечатление, что суть этих вопросов – выявить из трёх вариантов несовпадения, чтобы разоблачить стремящегося на дармовые харчи «лжеалкоголика». Обычная шпионская практика. Тут же определилась и судьба личных вещей. Их заперли к вечно занятой старшей медсестре, и надежды на связь с внешним миром через планшет оказались намертво закрыты в сейфе. До конца курса лечения всё, кроме сотового телефона, оказалось недоступным. Но и мобила добывалась каждый раз с боем. Её отдали в сестринскую, но звонить, как оказалось, можно было только один раз в день в течение двух минут. На вопрос, откуда взялись такие ограничения, медсестра показала странный документ, по которому больного предупреждали в числе прочего о запрете на пользование сотовой связью и курение. 

– Но у нас в стране ещё не введена цензура, а по Конституции…

– Ваш телефон заперт у старшей медсестры! – угрюмо процедила Марина Юрьевна.

– Не забивайте мне баки! – опять невольно процитировался мьсе Бендер. – Его при мне положили вон в тот стол. 

– Телефоны запрещены в отделении!

– Да я сам видел человек пять, которые тайком или пользуются!     

– Можете назвать фамилии?

– Вот только стукача из меня не надо делать в первый же день! – гордо сообщил новый пациент о своих моральных устоях, и тут трагедия превратилась в фарс: именно в этот момент в дверях появилась вечно унылая физиономия тихого алкоголика Димы, который с невыразимым трагизмом произнёс: 

– Марина Юрьевна, у меня телефон украли…

– Так всё-таки есть в отделении телефоны, – не удержался от злорадства я…

Телефоны есть у многих, и в отделении разработана целая система тайного их использования. Можно уйти в туалет, сесть на подоконник и открыть дверь крайней кабинки – она будет прикрывать, медсёстры в туалет не заходят, да и те, кто сидит и курит вдоль стен на лавочках, вовремя «маякнут». Чаще звонят прямо из палат: человек ложится на бок, лицом от дверей, кладёт телефон под ухо, а одной рукой прикрывает рот – получается естественная поза дремлющего человека. Второе, верхнее ухо, бдит за окружающей обстановкой. Поймать практически невозможно. 

Свой планшет я так и не увидел до выписки. Когда пошёл за высшей справедливостью к замглавврача, он, извиняясь, сказал:

– Не стоит. Постарайтесь вообще не светить здесь своими гаджетами. Вы не на работе. Были случаи, когда из-под носа уводили – и с концами. Всё равно будете привлекать повышенный интерес и спокойно попользоваться ими вам не дадут.

На том и сошлись… 

Два Димы и два телефона 

Самое большое развлечение – процедуры, то есть раздача таблеток в сестринской с последующим уколом в процедурной

История развивалась стремительно. Примерно через час из общественного клуба отделения, то есть туалета, послышались яростные крики и звуки борьбы, плавно переходящей в драку. 

– Сука, крыса, я таких на зоне… – кричал седой призимистый мужчина, которого несколько человек плашмя вытаскивали из туалета. Изнутри слышался бубнивый оправдывающийся голос, в котором без труда определялся один из лежащих в отделении наркоманов. 

Оказалось, у Седого пропал сотовый телефон и он, как человек бывалый, немедленно позвонил на свой номер. Прошло слишком мало времени, и похититель не успел «скинуть» сим-карту. Предательский звонок раздался в одной из кабинок туалета. Оттуда и вытащили перепуганного наркомана. Напрасно он оправдывался, что только что нашёл его около унитаза, Седой не унимался. Выдворенный из туалета, он метнулся в палату и стал ломиться в туалет с каким-то самодельным заострённым предметом. 

– Я тебя распишу, крыса! – орал он в благородной ярости. Наркоман вжимался в решётку окна туалета. Тут проявил высокие профессиональные качества охранник-санитар Дима. Со всего своего немалого роста он рухнул на Седого, как плательный шкаф, прижал его к кушетке и вырвал заточку. Седой обмяк, и конфликт удалось погасить. Седого увели в седьмую палату, где жили санитары, а наркоман остался оправдываться перед обществом. Раскаяния он не испытывал и в содеянном не признавался. Впрочем, никто его и не слушал: наркоманов в отделении не любят, и им никто не верит. Всё, как в реальной жизни. 

История имела и свой финал. Санитары и медсёстры устроили глобальный шмон, и телефон тихого алкоголика Димы нашёлся в том же туалете, заброшенный в угол на шкафу с инвентарём уборщиц. Финал был печален – Седого и Диму сняли с лечения и выдворили за пределы отделения. Дима печально бурчал:

– Седой-то с утра водки напился. А я только сейчас пива выпил – от расстройства, что телефон потерял. 

– Что делать будешь? – участливо поинтересовался я.

– Переночую выходные в кустах за мусоркой во дворе больницы, а утром опять пойду сюда сдаваться, в пятую палату… 

В пятой палате – «на карантине» – лежат два-три дня, потом больных переводят по обычным маленьким пятиместным палатам. Отличие палат этой больницы только одно – в дверных проёмах нет ни дверей, ни даже косяков. 

Такие похожие судьбы 

Жизнь в отделении тиха и уныла. Кафельной плиткой выложен пол – ровно 603 штуки. Медсестра, наблюдая за моими подсчётами, поправила, что плиток как минимум в два раза больше – этаж недавно перегородили пополам, поставив железную стенку с воронком, и там теперь восьмое буйное отделение. Пришлось ей печально объяснить, что объективная реальность – это то, что дано нам в непосредственных ощущениях, поэтому никакого восьмого отделения для меня не существует, а плиток у нас всё-таки 603. В самом углу, у двери в «восьмёрку», чеховская палата №6. Вопреки мрачному классическому имиджу она в отделении единственная платная. На деле – ничего особенного: собственный холодильник да вечно выключенная «плазма» на стене. Особого ажиотажа она не вызывает, так и торчит где-то на отшибе общественной жизни.     

В противовес народному мнению о том, что алкаши – окончательно опустившиеся люди, в отделении лежит много трудяг – инженер из сетевой компании, мастер трубопрокатного завода, электромонтёр бурильной установки. Многие здесь  не первый раз, знают медсестёр по именам, они их – по характерам:

– Вы у нас когда последний раз были? 

– В мае.

– Опять материться будете?

– Да когда я матерился? – добродушно спорит массивный мужик.

Поражает обилие молодых парней. Один в туалете рассказывает: 

– Я сюда – прямо с Байкала. Хорошо отдохнул, называется. Две недели пил, чувствую – больше не могу. Приехал в город, купил две бутылки пива – метод у меня такой: выпиваю одну в два приёма, становится легче – значит, всё в порядке. А тут совсем плохо стало. Выблевал я эту бутылку, вторую там оставил, набрал жрачки и пошёл сюда сдаваться. Здесь-то? А здесь я в двенадцатый раз…

Развлечений немного. Не читает практически никто – из книг мне удалось обнаружить только журнал сканвордов, не разгаданных даже до половины. Самое большое развлечение – процедуры, то есть раздача таблеток в сестринской с последующим уколом в процедурной. Самая большая интрига – какой витамин сегодня поставят внутримышечно. Самый болючий – В6 – вызывает дружеское соучастие: «Держись, братуха!»

Однажды под вечер привалило неожиданное развлечение – перевели трёх «пижам» из восьмого.

– А у вас тут курорт, – размышлял совсем молодой парень, затягиваясь. – У нас перед понедельником мест уже не хватает…

В выходные пациентов не принимают, и фраза означает, что когда «реанимация» спешно освобождается для новоприбывших к началу рабочей недели, в «восьмёрке» всё уже забито под завязку. 

– Кто у вас там орал? – фраза в общем-то стандартная – в «восьмёрке» всегда орут.

– Да привезли какого-то идиота, взяли даже без документов – вырывался, орал: «Помогите, убивают!» 

Увидев у кого-то телефон, развеселилися:

– Совсем у вас воля! У нас всё жёстко «отметают».

Когда один из «восьмёрки» за ужином попросил нож, парень рассмеялся:

– Ты бы ещё пистолет попросил. Это такое же отделение, как наше, – всё забирают.

Про себя рассказывал немного и неохотно:

– Я сюда попал в 19 лет первый раз. Сколько раз был – не помню, на десятом сбился.

Сейчас ему 24… 

Интересна судьба грузноватого мужика в костюме и очках с толстыми линзами, похожего на потрёпанного жизнью Ипполита из «Иронии судьбы». Держался он пугливо и отстранённо. Оказалось, он жил с женой и тёщей. Выпивал рюмку перед телевизором за ужином. Был каким-то гуманитарным работником – не то профессором, не то библиотекарем. Тёща пилила жену за то, что он приносит мало денег. Добилась своего – жена развелась, разменяла квартиру, и мужику достался домик без удобств на окраине города. Образ жизни не поменял – приходил с работы, выпивал рюмку. Потом – чекушку. Потом работа стала мешать, он уволился, сидел долма за столом и непрерывно квасил. Через год попал сюда, в «дурку». Абсолютно безобидный тип…  

Наркоманов не любит никто 

Сударева, 6, – адрес в Иркутске, не требующий ни расшифровки, ни пояснений…

Хоть отделение и называется наркологическим, самих наркоманов было всего четверо. К тому же двое в первый же мой день «соскочили» – написали отказ от лечения. Они приходят сюда «прокапаться» – почистить кровь перед следующим употреблением героина, благо, что лечение у нас пока бесплатное. Но, «перекумарив», то есть сняв ломку, «отскакивают» – пишут «отказное» и уходят, ибо, к сожалению, лечение у нас пока не принудительное. 

К тому же решётки и запоры и пристальное наблюдение персонала не особенно мешают им предаваться своим порокам прямо в отделении.

В туалете рассказывают про наркомана Никитку, который недавно умудрился умереть от передозировки прямо на больничной койке. «Были бы лавешки – можно достать и наркотики, – говорил опытный наркоман Вова с характерной для наркоманов растянутой хриплостью в голосе и нечистым, словно измятая бумага, лицом. – Прямо сейчас рядом с больничкой сидит человечек – можно «двинуться» за шесть-семь сотен». 

От него же я случайно услышал мудрость, которую он втолковывал новому пациенту-наркоману, судя по всему, собирающемуся «соскочить» сразу:

– Задолбало всё, – тоскливо цедил тот.

– Задолбало, не задолбало – а терапию проходить надо регулярно, – поучал Вова. 

Достают чай чифирить, сигареты (денег у них никогда нет), наркотики (чёрт уж их знает, за что) ещё тюремной системой коней – достают из мусора использованный бинт и спускают его по этажам из окна туалета. Наркоманы неприкаянно ходят по коридорам с затуманенным взором и замедленными движениями: чтобы снять ломку, им что-то вкалывают, но им всё время мало и они выпрашивают «ещё кольнуть». По причине заторможенности они не агрессивны, но ведут себя высокомерно. Говорят, в отделениях, где их скапливается хотя бы треть, они начинают «прессовать» слабых, отбирать передачи – в общем, аналогии те же, тюремные. Поэтому их сейчас стараются равномерно распихивать по всем отделениям, лишь бы они не создавали критическую массу.

Это был уникальный случай, когда в целом отделении на ночь предпринимались меры безопасности от четырёх человек из палаты 

наркоманов – вечером медсёстры ходили и предупреждали: «Ставьте стулья в дверных проёмах, полезет кто-то за продуктами – стул загремит, и вы проснётесь…» В отделении «мужики» наркоманов презирают и стараются не пересекаться с ними вообще. Как-то я ответил на невинный вопрос Вовы. После этого мне сделали строгое внушение: «Ты зачем его сюда приваживаешь? Потом не выгонишь»… 

В день, когда я выписывался, в палату наркоманов поселили цыганёнка Васю. Медсёстры тяжело вздыхали – всегда вслед за цыганами появляются наркотики.

Читайте также
Фоторепортажи
Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер
Adblock
detector