издательская группа
Восточно-Сибирская правда

«Я тоже пахарь, только у холста»

В Иркутске проходит выставка, посвящённая 85-летию известного иркутского живописца Андрея Рубцова

  • Автор: Наталья НОВИКОВА, для «Восточно-Сибирской правды», Фото: Егор СОБОЛЕВ

Живопись этого мастера, абсолютно индивидуальная по манере, всегда вызывала споры. Однако Андрей Рубцов никогда не стремился провоцировать ни коллег, ни зрителей поисками эпатажных форм или сюжетов. Как всякий серьёзный художник, он всегда следовал принципу, однажды высказанному Георгием Свиридовым: «Не надо делать сознательно спорное, надо стремиться к чистоте истины, а спорное всё равно будет».

Напряжённые поиски истины в живописи определили весь долгий творческий путь мастера (выставка, проходящая в художественном музее имени Сукачёва, посвящена 60-летию его профессиональной деятельности), и этот путь целиком сконцентрировался в мастерской. Все эти годы ни поездки за впечатлениями, ни попутная, ради денег или престижа, работа, ни общественная деятельность, ни бытовые проблемы (достаточно вспомнить «лихие 90-е», когда обстановка в холодной мастерской напоминала блокадную) не отвлекали от главного – сосредоточенной работы у мольберта. 

Путь в искусстве, по словам Андрея Филипповича, «не есть количество работ, а есть глубина духа в работах. Дорога-то больше духовная. И профессиональная, безусловно». Отношение к живописи как к  «аскетическому, глубокому по своим тайнам знанию, ремеслу» (Петров-Водкин) роднит его с мастерами прошлого. Недаром один из его товарищей, сам прекрасный живописец, однажды заметил: «Эта живопись – для профессионалов».

Однако живопись Рубцова основана не только на внимательном изучении традиции классического искусства в самом широком её понимании (в духовном плане ему равно близки, например, Рембрандт и Суриков), но прежде всего на глубоко  пережитых впечатлениях. И среди этих впечатлений особенно дороги художнику воспоминания деревенского детства, которые вновь и вновь возникают в его размышлениях о своём призвании: «Когда меня одолевают сомнения, я вспоминаю виденное мной в природе детским оком… Спасибо родителям, Прасковье и Филиппу: я тоже крестьянин, тоже пахарь, только у холста». 

«Окно на реку». 1990 г.

Воспоминания о «совершенно радужном» детстве в далёкой уральской деревне Чемеево словно оживают в работах, созданных во время ежегодных летних сезонов художника в ангарском селе Большая Речка. В деревенских пейзажах, то словно растворяющихся в пропитанном влагой воздухе («После дождя»), то залитых солнечным светом – ярко сияющим полуденным («Новое крыльцо») или мягким закатным («Тёплый вечер», «Вечерний дворик на Большой Речке»), оживает мечта о красоте и гармонии, разлитой повсюду в природе. Деревенские натюрморты («Малый ужин», «Самовар», «Мёд Прибайкалья») излучают душевное тепло, в них незримо присутствует образ большой и дружной, как говорили раньше в народе – «согласной», семьи. 

Тем более драматичными предстают раздумья художника о судьбе этого мира, стремительно разрушающегося  на глазах («Старые ворота», «Покинутый двор»). Образ уходящей, «отлетающей» деревни  в работах Рубцова подчас предстаёт то печальным воспоминанием, то мечтой, то миражом («Деревенские миражи»,  «Храм у реки»). Мягкие, словно меркнущие в закатном мареве цветовые созвучия  контрастируют в этих работах с тревожными, острыми  отблесками «нездешнего» света.

Ещё более экспрессивны произведения, рождённые глубоким переживанием событий, перевернувших жизнь русской деревни в 1930-е годы. Эти события обернулись трагедией и для семьи Андрея Рубцова: его отец погиб в ссылке от голода, семья была вынуждена навсегда покинуть родные места. Отзвуком этой трагедии в творчестве Рубцова стали композиции 80-х годов: «Беда», «Скорбящая», «После бурана». 

Эти работы воспринимаются как символический триптих, объединённый напряжённым композиционным ритмом и особым колористическим решением. Острота этого решения состоит в пронзительно-ярком и вместе с тем призрачном свечении белого на чёрном. Монохромность в принципе чужда Рубцову как художнику, создающему свой мир из цвета и света («ненавижу белила» – его высказывание), а потому открытый белый цвет  на его полотнах всегда звучит диссонансом. Контрастные по отношению друг к другу портреты-аллегории – стремительно мчащаяся «Беда» и застывшая в безмолвном отчаянии «Скорбящая» – воспринимаются как персонификации народной судьбы. Образ судьбы как вселенской катастрофы несёт в себе  и пейзаж «После бурана». Так отдельные произведения мастера складываются в единый цикл (сюда можно добавить картины «Храм на реке», «Старуха, хлеб, кони»), посвящённый одной из самых страшных трагедий в отечественной истории ХХ века.

Думается, Рубцову близка мысль Врубеля о том, что живопись для художника –  «самостоятельное, специальное дело, которое он должен уважать, а не уничтожать его значения до орудия публицистики». Однако настоящий художник не может оставаться равнодушным к окружающей его общественной несправедливости. Натюрморты «Куклы» (1980) и «Шахматы» (1975–1993) являются примерами своеобразной «символической публицистики» Рубцова, смысл которой зашифрован в метафорических образах. И хотя в этих композициях кукловоды и «чёрные игроки» остаются за пределами полотна, их незримое присутствие ощущается в опасном стальном блеске тростей, на которые насажены поверженные куклы, или в мертвенном свечении шахматной доски, где громоздятся только чёрные фигуры.

Исторические аллегории Андрея Рубцова воссоздают трагический образ времени, в котором, казалось бы, не оставалось места человечности. Однако в людях этого времени художник сумел увидеть полноту душевной жизни и духовную стойкость вопреки обстоятельствам. Герои его портретов, будь то комбат Сухопаров или учитель Нефедьев, крестьянин Штуднюк или безымянный «Человек с тростью», несмотря на все выпавшие им испытания, сумели сохранить в себе мудрость, мужество и чувство собственного достоинства.

Итоговая выставка, как и все предыдущие, стала открытием новых тем и новых смыслов в искусстве мастера. Однако в своих мировоззренческих основах это искусство остаётся величиной постоянной. Как и всякий большой художник, Рубцов всем своим творчеством создаёт собственную жизненную философию и своё художественное пространство.

В центре этого пространства – река как образ жизни и  вечно текущего времени. Реальная река Ангара то является «небесной рекой» с плывущими льдинами-облаками («Ледоход»), то предстаёт гибельной бездной («В чужие края»). Она приветливо манит  к себе в тёплый летний день («Окно на реку») или обдаёт холодным ветром в ненастье («Ветреный день»). Её воды то золотом  сияют на солнце («Осинники»), то отливают призрачным свинцовым блеском («Покинутая деревня»). Река – центр природного космоса в живописи Андрея Рубцова. 

В центре человеческого  мира на его полотнах – дом. Деревянный сельский или старый городской дом – олицетворение уютной семейной жизни, место «встреч-расставаний» («Зимний пейзаж», «8-е Марта»). С домом связаны воспоминания о прошлом («Вечер старого дома»). Высокий, царящий в окружающем пространстве, дом ассоциируется с храмом («Улица», «Ворота»): образ красоты как высоты, характерный для русской архитектуры, отозвался в живописи Рубцова. Иногда этот образ дополняется распахнутым, светящимся в вышине окном («Прощёное воскресенье»).

Окно связывает мир природы и мир человеческий. Ярко светящиеся окна зовут из тревожного ночного пейзажа в домашний уют («Окна»). Пространство за окном гармонирует с миром домашним своей приветливостью и соразмерностью человеку («Мёд Прибайкалья», «Осенний подсолнух») или несёт в себе опасность и угрозу («Старуха, хлеб, кони»). Окно может обернуться таинственной границей между мирами («Филипп и Прасковья»). Символом несчастья становится окно в брошенном доме, за которым – пустота («Покинутый двор»).

Образ окна – один из постоянных и многозначных символов в творчестве  Рубцова. Наверное, ему близки слова отца Павла Флоренского о том, что «чистая живопись есть открытое настежь окно в реальность». Недаром на афишу выставки вынесена как своеобразный эпиграф одна из программных картин художника – «Окно на реку». Сама же выставка – это окно в мир мастера. Этот мир побуждает к размышлениям, раздражает, восхищает или озадачивает – в нём можно найти всё, кроме самоуспокоенности и скуки. «Скука убивает искусство. Тоска – да. Пусть у моих картин рождается тоска по чему-то неведомому или недостижимому», –  однажды заметил художник. И всё же живопись Андрея Рубцова прежде всего духовно просветляет и обнадёживает, поскольку главное в искусстве, по его глубокому убеждению, – «укрепление духа человеческого».

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер