Будущий сенатор и полный адмирал Фёдор Фёдорович Матюшкин, лицейский товарищ Пушкина, о котором тот написал:

«Счастливый путь! С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О, волн и бурь любимое дитя!»

В 1820-1824 годах в младших чинах участвовал в экспедиции лейтенанта, и будущего адмирала и управляющего Морским министерством барона Фердинанда Врангеля по исследованию северо-восточного побережья Сибири (отряд в составе мичмана Ф.Ф. Матюшкина, штурмана Прокофия Козьмина, доктора Адольфа Кибера, слесаря Степана Иванникова и матроса Михаила Нехорошкова). В ходе экспедиции было описано побережье Сибири от реки Индигирка до Колючинской губы, нанесены на карту Медвежьи острова. В мае-июне 1820 года Матюшкин находился в Иркутске. Вот выдержки из его писем Егору Антоновичу Энгельгардту, любимому выпускниками директору Царскосельского лицея.

«23 мая, воскресенье утром, я прибыл в Иркутск усталый, измоченный до последней нитки, скучный, сердитый. Итак, Вы можете догадаться, что первое впечатление, которое сделал на меня Иркутск, было для него весьма невыгодное. Мне не нравился прекрасный вид, который представляется, когда подъезжаешь к городу — я не видал ни быструю, величественную Ангару, ни множество (т. е. 12) церквей и монастырей, не видел ни многолюдства, ни деятельности торгового города, мне все казалось так дико, печально, пасмурно, как я сам был. У меня уж отняли подорожную… я уже в Иркутске… вот уже я проехал полгорода, а еще ничего не видал и не слыхал. Наконец, ямщик разбудил меня, не от мечтаний, потому что я ни о чём не думал: «Куда прикажете везти Вас?» — «Куда хочешь». — Через 5 минут я остановился перед большим каменным домом, я послал матроса узнать, можно ли достать квартиру? — «Нельзя, всё занято». — Поехали далее, останавливаемся, спрашиваем. — «Нельзя, всё занято». Ещё проехали улицу и ещё ответ: «Нельзя, всё занято». «Чорт меня возьми. Иркутск хуже последней чухонской деревни, даже хуже Петропавловской гавани. Вези меня в полицию!» — закричал я с сердцем. — «Как, Ваше благородие?! Что? в полицию Вас везти?» — «Да, да». — «Да для чего же, Ваше благородие?» — «Я хочу отдохнуть, устал…» — «В полиции?..» — «Да, да! Там я уж постараюсь себе заслужить уголок — за этим дело не станет». — Через четверть часа я в полиции, вхожу, полное собрание архиплутнесимусейших удивилось — «Милост. госуд., я устал, как собака, искал квартиры и не нашёл, отведите мне где-нибудь уголок, комнатку…» — «Извольте-с, тотчас. Сейчас. Слушаюсь. Вот-с здесь напротив-с можете-с пристроиться». — «Хорошо-с», — сказал я и пошёл искать дом свой».

«В тот же самый день, когда я приехал, я представлялся Михаилу Михайловичу {Сперанскому}, отдал ему Ваше письмо, которое он при мне распечатал, пробежал и позвал меня и Врангеля к себе отобедать. «За обедом мы короче познакомимся», — сказал он. — Во время стола никого не было посторонних, исключая Врангеля, некоего Тимковского, отправляющегося с духовною миссиею в Китай, и меня. Михайло Михайлович был чрезвычайно весел, шутил, смеялся и за второй рюмкой (или перед вторым блюдом) я забыл, что сижу с сибирским генерал-губернатором, с совершенно мне незнакомым человеком. Он, не могу понять, каким образом, кажется, узнал все мои томские шалости. «Вы не будете ли больны, как в Томске, когда Вам надобно будет оставлять Иркутск? (Врангель сказал ему, что я болел и оттого на время остался в Томске). «Нет, Ваше превосходительство, я думаю, я надеюсь, что…» — Что Вы здесь того не найдете, что в Томске. Что, господа, не жениться ли перед этой холодной экспедицией?» — «Жениться, ваше превосходительство! Избави мя от лукавого». — «Нет, в самом деле, господа, женитесь-ка, выбирайте себе сибирских красавиц. Рудаков женился, Воронов, приехавши в Иркутск, воротился в Омск за несколько тысяч вёрст, чтобы жениться — да сколько флотских офицеров приезжают сюда за невестами. Я Вам позволю, Фед[ор] Фед[орович], ехать в Томск». — «Мне? В Томск?» — «Да…»

Потом переменился разговор, говорили о нашей, об устьянской, о байкальской (для отыскания новой дороги около моря), о китайской экспедиции и, наконец, о здешних делах».

«Знакомства. Извините меня, Егор Антонович, что я не соблюл порядка и после обеда Михаила Михайловича успел написать 6 страниц бог знает чего, но это в последний раз и теперь я буду точнее всякого немецкого профессора.

Здесь в обыкновении обеденные дни, это значит, что каждый семейный дом имеет прекрасное обыкновение кормить всех холостых и женатых мужчин. Здесь в Иркутске я менее беспокоюсь об обеде, нежели в Петербурге. — Бьёт час. Кто кормит сегодня честных людей? Савелий (имя моего матроса), дай список! И он мне подает на 1/4 листа разграфленную табличку (на обороте копия). Я одеваюсь, иду, и опять с теми же самыми лицами встречаюсь, которых видел накануне в другом доме».