«Загублено на самогонку тысяч пять пудов хлеба»

«Кругом было тихо и пусто. Раньше иногда здесь подымался дымок, когда к празднику мужики варили тайком самогонку, но теперь мужики уже перестали прятаться и производство самогонки перенесли прямо в деревню», – так начинается детская повесть Аркадия Гайдара «Р.В.С». Сегодня вы её в этом виде не найдёте нигде, ни в одном сборнике писателя. А я видела своими глазами в том самом журнале «Звезда» за 1925 год. Достался он мне случайно – я купила его в начале двухтысячных на «развале» в Академгородке. После обрушения в 1995 году стены библиотеки имени Молчанова-Сибирского на Чехова библиотечные книги несколько дней растаскивали, и, очевидно, этот экземпляр «Звезды» был оттуда. Штампы это подтвердили, и журнал в 2014 году вернулся в «Молчановку». Но начало повести Гайдара мне не давало покоя. Эта разница в текстах меня очень интересовала. Дело в том, что, написав и опубликовав её в 1925 году в ленинградском  журнале «Звезда» именно в таком виде, Гайдар, очевидно, не рассчитывал, что повесть будет адресована детям. А позже адаптировал её. Исчезли, в частности, темы с самогонкой. Хотя в начале 20-х были целые детские книги о том, как пионеры ловили в деревнях самогонщиков, к примеру, «Пропавший лагерь». Однако позже тему от детей постарались отодвинуть, а имеющиеся тексты отлитовать.  

Но эти самогонные заводы и заводики появились у писателя не случайно – они были частью времени. Если полистать «Власть Труда» первых лет советской власти, то найдёшь очень много заметок о самогоне, гомыре, ханже, барде, бардамыжке, перегоне, перваче, ерше и прочих благороднейших напитках и их составляющих. Борьба с пьянством тогда ещё не выродилась в уныло-формальный бубнёж, как позже это было в советских газетах и на бледных плакатах. В начале двадцатых и к борьбе с пьянством подходили с горящими глазами. Так и видится сотрудник газеты, засевший писать о том, как мужики пережрали самогона, гоняли на тройках и «трепали жён». Отхлебнёт мутной жидкости из стакана – и жжёт глаголом. Как у Демьяна Бедного: «Мужики крестятся истово, в предвкушенье самогона чистово». 

В 1922 году в селе Большая Када Шамановской волости мужики «пьяные до потери сознания раскатывались на парах и тройках, беспощадно загоняя лошадей». В этом же селе «богатей Г.В. Сутырин», организуя свадьбу сына, «издержал на самогонку 18 пудов муки». «По приблизительному подсчёту, в период с 1 дня Рождества и кончая масленицей во всей богатой Шамановской волости загублено на самогонку тысяч пять пудов хлеба!» – писали газеты. При этом сбор в этом селе в пользу голодающих дал всего 20 фунтов хлеба и «немного денег». О том, что гнали все, включая пламенных коммунистов, свидетельствует следующий факт. 25 марта в Большую Каду прибыл начальник милиции 4 района Нижнеудинского уезда товарищ Шебашев. Он отобрал у селян пять самогонных аппаратов, переехал в Малую Каду, отобрал ещё пять. «И, переехав деревню Калтук, тоже отобрал один самогоночный аппарат, да и у кого же? У коммуниста Иннокентия Перетолчина». Всего было отобрано в трёх сёлах 11 аппаратов, однако жители Большой Кады утверждали, что в Шамановской волости «ещё в пять раз столько будет». 

А в это время на Якутском тракте шли тяжёлые грабежи, причём грабители брали только хлеб и муку, не трогая ничего другого. «Несмотря на то что среди населения тракта чувствуется недостаток хлеба, сельчане некоторых сёл Оёкской волости весьма весело провели Масленицу – рекой лились «гамырка», «самогонка» и т.п. самодельные напитки», – писал в газету «Трактчанин». В илимских сёлах, в устьях рек летом самогон гнали на открытом воздухе – туда просто трудно было добраться милиции. И так от устья Илима до Илимска, по почтовому тракту до Тулуна – везде были самопальные винокуренные заводы и аппаратики. «Устройство аппаратов весьма несложное, отберут, так не жаль», – констатировала пресса. Гнали из ржаного хлеба – собственного и купленного в кооперации. Село в 80 дворов в год на самогон переводило 2 000 пудов хлеба. На одну из свадеб, как рассказывали очевидцы, было заготовлено 50 вёдер вина. «Приходилось видеть пятилетних ребят, глотающих полчашки вина, даваемого им «для науки» и для увеселения гостей зрелищем моментального опьянения малыша». Как констатировала газета, «официальными запретами в тайге бороться нет смысла, так как нет возможности оштрафовать или посадить под замок несколько десятков сёл сразу». 

Время было особенное – люди ещё не совсем понимали, где они и кто они. В 1921 году в Иркутске был убил уголовный авторитет Васька Токаренко, в городе устроили триумфальное похоронное шествие «с оркестром духовой музыки и фотографом». В этом же году четыре сотрудника угрозыска, посланные на задание, завернули на именины к своему товарищу в Маратовское предместье. Напились так, что свалились и уснули на месте. За эту единственную пьянку они получили по году тюрьмы. В 1924 в Тайтурке кладовщик лесопильного завода Колчанов «октябрил» ребёнка в местном клубе («октябрины» – комсомольский праздник, который был призван заменить крестины), а через несколько дней – крестил в местной церкви. На всякий случай. А на винных пробках иркутского госспирта  вплоть до 1926 года были пломбы старого образца – с двуглавым орлом. «Хоть бы в ознаменование скорого десятилетия советской власти сняли это изображение», – возмущался читатель в феврале 1926 года. 

«Из дерьма, Ваня»

«Долой сивуху хлебную и сестру её религию!»

Иркутск от самогонных волостей ничуть не отставал. В начале 20-х в городе было 18 «домов» с проститутками, весьма популярны опиокурильни, встречались притоны морфинистов. «В тёмном, душном, вонючем сарайчике – переполох, – писали газеты в 1927 году. – Три фигуры, как потревоженные птицы, прыгают в темноте, что-то прячут. Дурманит голову запах гари… «– Курите опий? – Нет, товарища, ей-бо, нет…». Маленькая керосиновая коптилка  скупо освещает людей: два полуголых китайца и китаянка с провалившимся носом. Это притон-опиокурильня». Но популярнее водки и самогона ничего не было. Причём самогон и водка легко переходили в «новую жизнь». В 1924 году Маратовский рабочий дворец, символ будущего существования, работал вовсю. Работал, торгуя пивом.  

«Рабочие оставляют в буфете значительную часть своего заработка, что очень сильно отражается на их весьма скромном бюджете, – писал  рабкор «Трезвый». – Пьют все от мала до стариков. В день Октября некоторые так напились «ерша» (пиво и самогон), что пришлось выводить… Конечно, продажа пива докладная статья и поддержка Дворцу, но это не хорошее средство. Долой пьянку в МРД!».  В 1926 году, выйдя с завода «Сибирмонгол», рабочие предместья Марата сворачивали на улицу Якутскую за «очищенной». Пили сибирмонголцы сорокаградус­ную, «а больше того «перегон». «В Маратово сейчас торговцев «перегоном» непочатый угол, несмотря на борьбу с ними милиции». Самогонщики «широко кредитовали» рабочих, и были такие трудяги, что большую часть получки отдавали «самогонным людям». Всерьёз обсуждалось предложение о том, чтобы получку выдавать накануне праздников, тогда рабочие могли и напиться, и проспаться. «Продажа водки, водочных изделий и пива, как правило, запрещается в дни революционных праздников и в районах расположения фабрично-заводских предприятий в дни выдачи зарплаты». Пить запрещали и в дни мобилизации призывников. Но всё равно все пили. 

Находчивые граждане тем временем изобретали. В одном из домов Иркутска в начале 20-х был изъят самогонный аппарат, встроенный в стенную лампу-бра так искусно, что милиционеры сначала и не догадались, зачем из бра тянется заветная трубочка. Впрочем, время было чудное, потому что в 1922 году в Иркутске случилась история, которую автор Чонкина даже себе представить не мог, наверное.  «Самогон вспыхнул синим неярким пламенем. – Видал? – Из хлеба или из свёклы? – поинтересовался Чонкин. – Из дерьма, Ваня, – со сдержанной гордостью сказал Гладышев. Иван поперхнулся. – Это как же? – спросил он, отодвигаясь от стола. – Рецепт, Ваня, очень простой, – охотно пояснил Гладышев. – Берёшь на кило дерьма кило сахару…». Так вот, в 1922 году президиум иркутского Совнархоза дал одному из местных частных предприятий разрешение на производство спирта из человеческих экскрементов. «Изобретатель берётся из одного пуда экскрементов выгнать одну четверть спирта», – писала газета. Результаты эксперимента газета не озвучила, но, очевидно, иркутский совнархоз в этом начинании был передовым в Стране Советов. С гордостью можно сказать, что инновационный Иркутск ещё в 1922 году начал гнать спирт из продукта вторичного.  Поиск рецепта – это вызов для историков, можно сказать, большая и ответственная задача. 

В 1924 году трезвенники, видя, что при дефиците хлеба и муки изобретатели уже осваивают дерьмо, стали писать в газету от имени…. лошади. Пожилая лошадь села Грудинино лично сообщала в газету, что на неё «наваливают одновременно везти и посуду, наполненную самогонкой, а её иногда скопляется по несколько бочонков, да сверх того и самих самогонщиков». Лошадь требовала избавить её «от эксплоатации самогонщиками». 1926 год, район Иркутска от третьей до девятой Советской улиц – деревянный, «горный», самогонный. «Вместо политики здесь сплетни, невероятные слухи, – жаловались иркутяне. – В тёплых уголках приютились ворожейки, гадающие на картах, бобах и кофейной гуще». В домах здесь можно было найти иконы и прялки, здесь ещё в 1926 году мазали ворота дёгтем. Частушки, исполнявшиеся молодёжью на «полянах», говорили, что современные спальные районы Иркутска – это почти интеллигентные уголки. «Бей, товарищ, по окну, а я по другому. Заработаем тюрьму по новому закону». «На поляночку я шла, шла я, торопилася. А с поляночки пришла, плюхой подавилася».  В этом районе «брали» больше всего самогонки: «Жители гонят её открыто». 

«Ни красного уголка, ни избы-читальни нет, – так писали о быте посёлка Михалёво в ноябре 1924 года корреспонденты «Власти Труда». – Взамен этого процветает работа самогонщиков. Они… стараются усовершенствовать свои аппараты, на­деются скоро стать серьёзными конкурентами по чистоте и крепости выгоняемой самогонки хорошему спирту. Много крестьян и служащих отдают излишек времени на борьбу с самогонкой, выпивая её невероятное количество. Часто в борьбе самогон заставляет борцов устраивать поединки на оглоблях и ножах и спать в канавах вместе со свиньями вместо своих квартир». Автор заметки призывал милицию упрятать владельцев «самогоночных» заводов «в общежитие самогонщиков за Ушаковку» (в тюрьму). Борьба продолжалась. Успех только был переменный.

«Песнопенье и блевота…»

Власть хорошо понимала, что водка – доходная статья,
потому боролись в основном с самогоном

1929 год. В Иркутске за неделю до Пасхи было продано 600 ведер водки на 60 тыс. рублей. «Это обжорство, пьянство и кровавые побоища отразились, прежде всего, на производстве», – пыталась воззвать к совести народа «Власть Труда». Народ в ответ в пасхальную неделю раскупил ещё 105 ведер, чтобы качественно, по-советски, «разговеться». «Долой религию, пьянство и обжорные праздники!» – с нетрезвым энтузиазмом кричали трезвенники. Вот так газетный поэт Ал. Жаров описывал Пасху 1929 года: «В этот день царит в народе вместе с цветом майских роз – цвет пожара и раздоров, обалденье и дремота, песнопенье и блевота, полбутылка и христос» (орфография сохранена. – Авт). «Пьянство, хулиганство осо-

бенно сильно процветают в «святые» дни. Попам всех мастей, нэпманам, кулакам это на руку!». «Долой сивуху хлебную и сестру её религию!». В газетах появились требования «убрать с полок магазинов выставки спиртных напитков». Пропагандировался образ хорошего советского кафе: обязательный радиоприемник, патефон, щит с книгами и никакого алкоголя. 

В январе 1930 года в иркутском Дворце труда состоялась первая городская конференция алкоголиков. «На конференцию приглашаются все интересующиеся», – игриво сообщала газета. Тема доклада: «Результаты лечения алкоголиков в Иркутске». Уже в 1929 году в центральной амбулатории Иркутска некто доктор Иванов успешно лечил больных от алкоголизма при помощи гипноза. Во «Власти Труда» даже опубликовали кусок из коллективного письма алкоголиков, морфинистов и кокаинистов: «Лечение и нравственная поддержка спасли многих из нас…». Однако истинным свидетельством того, что на самом деле нужно было государству, была картинка из «Власти Труда» с лозунгом: «Сорокаградусной убьём самогон, просвещением убьём сорокаградус­ную!». Сорокаградусную никто убивать не собирался, потому что это была хорошая статья доходов – на 1929 год, по данным Совнаркома РСФСР, доход от водки составлял 900 млн рублей. Как показало время, сорокаградусная тоже не убила «первача».