издательская группа
Восточно-Сибирская правда

Вороний свет

Вороний
свет

Анатолий
ЗМИЕВСКИЙ

Мы уже
знакомили читателей со стихами
иркутянина Анатолия Змиевского,
талант которого впервые оценили
несколько лет назад на областной
конференции "Молодость.
Творчество. Современность". За
это время самобытный лирический
голос его значительно окреп, о чем
свидетельствует выход двух
поэтических сборников в местных
издательствах.

И вот
еще одно признание несомненного
дарования нашего земляка — в
прошлом году он был принят в члены
Союза писателей России. Мы
поздравляем Анатолия Змиевского с
этим знаменательным событием и
выносим на суд любителей поэзии
стихи из его нового сборника
"Вороний свет", готовящийся к
выходу Восточно-Сибирским книжным
издательством.

Голубое
и белое… Розовое!
Сад ты мой, неприкаянный сад!
Как пчела, бумажною розою
я обманут сто лет назад.
Словно поп над юной покойницей

над душой осенняя гарь.
И преследует сон, как на
звоннице
удавился калека-звонарь.
Месяц, месяц, фонарь
керосиновый,
не прогонишь ты мглу из-под ног.

Радость школьницей
изнасилованной
обняла предсмертно порог.
Плачут пьяницы, шлюхи целуются,

и не видно звезды из-за фар.
На ослепших от вывесок улицах
даром всех покупает товар!
Что там? Дверь? Или крышка
гроба?
Сатана? Иисус на осле?
Ресторана похожа утроба
изнутри на надушенный склеп.
Дым, цветы и спиртовой влаги
колыхаемый визгом смрад.
С потолка любопытный ангел
задом плюхнулся в мой салат!
Некрасивым и жалким бессильем
потешая подсвечников медь,
волоча опаленные крылья,
тщетно он порывался взлететь.
И ногою в ботинке облезлом
отпихнув вместе с дамой стул,
хохотал совершенно трезвый,
с черным отсветом скул
Вельзевул!
Голубое и белое! Розовое…
Где-то там, за стеной, мой сад…
Чье-то платье с поддельной
розою
не пускает меня назад.

*
* *

Цветущий
луг становится аптечной
травою, что не очень-то и лечит;
вдыхавший утро юноша беспечный

в мужских летах выплевывает
вечер.
Вот и с моим участьем
разыгралась
трагедия сближения с итогом:
уже прожито больше, чем
осталось
еще прожить, и, видимо, намного.
Но, в истину хранящей середине
доселе ни черта не понимая,
как древний грек, я восклицаю
ныне,
что знаю то, что ничего не знаю.
Одно достиг я слабым мозгом
глины:
костер, для нас являющийся
благом,
в глазах горящей в оном
хворостины
является безумием и адом.
Я не настолько храбрый и
отважный,
чтоб в смертный час суметь
расхохотаться,
ведь умирать невыразимо
страшно!
Но, может быть, еще страшней
рождаться.
Не вечны мы. Поскольку не
извечны,
от неизбежности, увы, отбиться
нечем.
Вдыхавший утро юноша беспечный

в мужских летах выплевывает
вечер.

*
* *

Я не
ведал про погост,
в свите Музы пел о лете,
о любви людей и звезд…
Слишком поздно я заметил,
что над жизнью молодой
распластался в небе мглистом
месяц — коршун золотой,
месяц — ястреб серебристый.
На глазах у журавлей,
почему-то безразличных,
из возможных всех ролей
мне досталась роль добычи.
Но, отчаянной гурьбой
тополей покинув кроны
и закрыв меня собой,
жизнь мою спасли вороны.
Эти птицы — как секрет,
сфинксы в черном оперенье,
из которых льется свет,
не фиксируемый зреньем.
Полагаюсь на одних,
относясь к другим с опаской,
мы нередко тех других
опасаемся напрасно.
Те ж, кто клятвы нам дают,
часто нас в беде бросают;
нас не черти предают
и не ангелы спасают.

*
* *

Назвать
твою любовь великой —
никак, по сути, не назвать.
Узнать тебя в иконных ликах —
по сути, вовсе не узнать.
Стеля себя, себя роняя,
как Бог Отец, и Сын, и Дух
меня повсюду охраняет
твоей любви лебяжий пух.
Когда мне жизнь в степи устроят

полночной вьюги соловьи,
меня спасительно накроет
лебяжий пух твоей любви.
Когда судьба меня накажет,
столкнув на камни с облаков,
я упаду на пух лебяжий —
на вездесущую любовь.
Когда на взрыде или всхлипе
я испущу уставший дух,
взамен земли меня засыпет
твоей любви лебяжий дух.

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер
Важное