издательская группа
Восточно-Сибирская правда

«А друга… вообще хоронить было нечего»

Яков Гаврилович Ковалёв не понимает, как выжил в этой чудовищной войне. На передовую он попал, когда ему едва исполнилось 17 лет, в феврале 1944-го, под Ленинградом. Потом освобождал Брест, Таллин, Краков и много других городов, шести километров не дошёл до Праги. Был ранен. Судьба распорядилась так, что самый младший из пяти братьев Ковалёвых, призванных на войну из глухой красноярской деревни, единственный вернулся живым с фронта.

– Нас было девять детей в семье: у меня четыре сестры и четыре брата. Я из братьев – самый меньший. Один из них, Семён, попал в плен в 1941 году. Трижды бежал. И только в 1943-м смог перейти линию фронта. До этого его всё время ловили, собаками травили, издевались. После госпиталя брату дали 15 дней отпуска. Естественно, вся деревня сбежалась, расспрашивают его: «Ты моего там не видел?». Мне было 15, 16-й год. Я только в дом зашёл. Он меня как схватил, слезами обливается. «Хоть ты, браток, – говорит, – не уходи». Отец баню истопил. Я смотрю, а Семён весь иссечённый, изрезанный, и тело у него повыжжено, и собаки ноги погрызли, страшно было смотреть. Потом он мне всю ночь рассказывал, как фашисты измывались над людьми, особенно над евреями.

Впоследствии я сам мог в этом убедиться, увидев собственными глазами «Майданек» в Польше. Бои были хорошие, там находился промышленный центр. Он сопротивлялся здорово. Мы в ночное время с боями пошли к Люблянам. А за городом был построен лагерь. Две трубы, как котельные, – это крематорий. Душевые камеры. Кучи пепла, который потом вывозили как удобрение на поля. Склады с обувью – помню, обиты они были шифером (сами-то заключённые ходили в деревянных колодках). Волосы дыбом поднимались, слёзы невольно лились, как только представишь, что людей в душевую загоняют вроде как мыться, но открывают газ «Циклон», травят и по большой железной транспортёрной ленте отправляют в печь… Позже узнал, что там погибло полтора миллиона человек. В лагере и французы были, и поляки, и евреи, и русские. Многие с трудом передвигались – кожа да рёбра. Когда их выпустили, сколько слёз, криков было…

– Почему вы не выполнили просьбу брата и не остались дома?

– Я давно задумал уйти добровольцем. Мне, конечно, отказывали по возрасту. Говорили: подожди комсомольского призыва. И к концу 1943-го меня направили в ИВАТУ. Но там я надолго не задержался. Какой-то офицер собрал нас, несовершеннолетних, провёл агитационную работу. «Да вы что, – говорит, – взлетите в этих железных гробах – вас всех перебьют». Мне смерти в железном гробу не хотелось, и полтора месяца спустя на центральной комиссии, где происходила отсортировка призывников, я упёрся, говорю: «Не буду учиться. Не идёт мне». – «Как не идёт, у тебя же все пятёрки, только по геометрии четвёрка? У нас тут не по приказанию, а по желанию». Из Иркутска перевели меня в полковую школу на станции Заозёрная Красноярского края. Так я стал пулемётчиком. Мне доверили «Максим».

«Максим» по виду не грозное оружие, а фактически оно хорошо давало «огонька». У меня фронтовая кличка Рыжик. Кричат: «Рыжик, огня!». У нас в пулемётной роте было 32 пулемёта. Огня-то, огня… Дашь очередь и смотришь, тут же из миномёта по тебе лупят. За нами в этом смысле гонялись, как рыбаки за рыбкой. Какое-то шестое чувство спасало. Смотришь, в нескольких метрах мина взорвалась. И понимаешь, что следующая – твоя. Так однажды было: только пулемёт успели схватить, на нашем месте – взрыв. Если бы не успели, капут был бы нам.     

– Много на вашей памяти таких случаев чудесного спасения?

– Было нас четверо. Тут то ли снаряд, то ли мина: двоих насмерть, одного в госпиталь, а мне оторвало кусок шинели и сапог пробило. Сапоги я носил почти всё время хромовые. Знаете почему? У немцев низкий взъём, и практически никто из солдат не мог немецкие хромовые сапоги надеть… Я много-много смертей видел, несмотря на то что на передовую попал в феврале 1944-го под Ленинградом. Там тоже был не мёд. Идёшь в наступление – рота человек 200, а остаётся 20–30. Когда мы начали преследовать фашистов, на подходах к Таллину нас на танки Т-34 посадили. Я шёл на третьем, а Зиновьев, командир дивизии, на втором. Так из фауст-патрона танк, где ехал наш командир, был подбит. А сам Зиновьев погиб.

Я Берлин не брал. Нас под Бреслау застопорили. Когда стало известно, что  Прагу готовят к взрыву, нас через Дрезден, через Карпаты бросили в тыл, и, не доходя 6–7 километров до Праги, 8 мая, когда уже был подписан акт о капитуляции, меня ранило. А друга…  вообще хоронить было нечего. У его ног разорвался снаряд. О победе узнал только 11 числа. Пришёл хирург и принёс мне красного вина: «Сынок, война кончилась». А стрельба идёт. Я говорю: «Какая война кончилась, вот стрельбы-то!». – «Так это ж салютуют! Радуются, вон, слышишь, гармония играет!». Он заставил всё вино выпить, и я ещё на сутки уснул.

Потом пять месяцев в госпитале. Начальником госпиталя был майор Рудаковский. Он меня отправил в подсобное хозяйство, чтобы организовать там работу. В моём распоряжении было 250 военнопленных немцев, несколько репатриированных женщин. Было это в деревне Гросс-Шимендорф на границе Германии и Польши. При хозяйстве – взвод охраны. Первые дни спал с пистолетом и автомат в головах лежал. А потом люди привыкли. Наверно, потому что  питание добавил немцам. А мой предшественник воровством занимался. Добавил порцион – побегов не стало. Но и тогда ощущение опасности не оставляло. Там поляки были, вроде наших западных украинцев, собирались в партизанские отряды и нападали. Если бы нас однажды не предупредили, всех перебили бы. Это было последнее моё сражение. Жив остался.

После войны окончил Киевское военно-морское училище, ходил на кораблях на Балтике. А потом начались проблемы со здоровьем. Чего только врачи не делали! И какой-то умный доктор говорит: «Чего вы ребёнка держите (мне тогда 20 лет было)? Ему надо климат поменять!». «Так он же здесь воевал», – говорили другие врачи. Пришли к выводу, что когда воевал – психика мобилизовала организм, а теперь мне надо на восток. И меня отправили на Дальний Восток. Я на востоке месяцев шесть послужил, и у меня открылась рана. Под Прагой получил ранение в ногу, до сих пор два осколка ношу в бедре. И в июле 1948 года меня комиссовали.

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер
Важное