– В одной из гостиниц (слышали?) полотенца, коими вытирают посуду для господ, такие, будто ими только что вытерли десять пар калош. Нет, господа,  нужно  всё-таки различать калоши и посуду… – последняя фраза прозвучала вяло уже, на зевке. Большая половина вагона дремала, лишь господину Кузнецову нынче было совсем не до сна: «проводы» на  вокзале слишком укололи самолюбие начальника второго, Верхнеудинского  отделения службы движения Забайкальской железной дороги.

«Успел вызвать общую ненависть»

Перевод в Иркутск начальником первого отделения расценивался как повышение, и Кузнецов срочно передал все дела, телеграфировал: «Выезжаю первым поездом» – и отправился на вокзал. Семья обещала приехать не ранее чем через месяц, вместе с вещами, и это обстоятельство сначала раздосадовало Кузнецова, но теперь он радовался, что жена и дети не стали свидетелями его сегодняшнего позора. 

В Верхнеудинске под началом у Кузнецова состояло большое число служащих, и он никак не думал, что ни один из них не захочет попрощаться с ним на вокзале. Все отъезжающие чины непременно провожались большой толпой, Кузнецов же решительно никого не обнаружил и битый час проторчал в станционном буфете. Случайно встреченный здесь машинист демонстративно отвернулся, а знакомый кондуктор, прихлёбывая чаёк, обронил: «В путь-дорожку? Это хорошо! Уж как ждали-то все…». Но самый главный снаряд заложили в сегодняшнем номере «Сибирского слова»: «Недолго побыл он, но успел вызвать общую ненависть, и не только своих подчинённых, от старшего и до младшего, но и агентов других служб».

Жандармам пришлось оправдываться

На линии многие знали Кузнецова в лицо, но больше всё-таки по бумагам, искусно подводившим не только под штраф, но даже и под увольнение. Не брезговал он и политическими доносами, и первой жертвой пал ревизор Копейкин, обвинённый в революционных высказываниях и в отсутствии патриотизма. На стол начальника Забайкальской железной дороги легло подробнейшее письмо – и дня через два появился приказ об увольнении Копейкина.

Сигнал получили и жандармы, но, в отличие от руководства дороги, прочитали внимательно  и никаких доказательств виновности ревизора не обнаружили. Политическую благонадёжность Копейкина подтвердили и многочисленные агенты – и жандармы потребовали восстановить его на работе. Но Кузнецов засыпал письмами многочисленные инстанции и так всех запутал, что уже и жандармам пришлось оправдываться. Между тем уволенного Копейкина никто не принимал на работу, и худо пришлось бы его семье, когда бы не низшие агенты, натурально пустившие  фуражку по кругу. Помогали, надо сказать, не всем (слишком многим в нынешнем, 1906 году пришлось остаться без работы), и в случае с Копейкиным сработал неожиданный аргумент, подброшенный пожилым машинистом: «Когда б не споткнулся супостат на Копейкине, всех нас выжил бы – видит Бог!».

А и правда: расчёт у Кузнецова был на то, чтобы хорошо отличиться в своих верноподданнических чувствах. Всего более он опасался, что какой-нибудь патриотишка вдруг обставит его. «Нынче главное – первым усмотреть, упредить, просигнализировать, – доверительным шёпотом сообщал он жене. – Этаким-то путём можно в дамки и короткой дорожкой проскочить!» Супруга не понимала, пугалась, да что с неё взять: даром что хороша, а прозорливостью никогда ведь не отличалась. С ней какой разговор, а поговорить-то Кузнецову хотелось! С той самой поры, как пошли у них по дороге слухи, будто можно теперь продвигаться по службе и ничего не делая, надо только объявить себя патриотом да жандармам в услугах не отказать. Один из низших железнодорожных агентов, Володченко, уволенный за нерадивость, немедля написал генерал-губернатору, будто «стал жертвой происков революционеров», и указал, каких именно. Жандармская проверка подтвердила правильность увольнения, но Володченко пожаловался опять, обвиняя жандармов в недостаточной бдительности, – и сработало-таки!  «Ну, уж  коли такой пошёл коленкор, грех и не отличиться», – сказал себе Кузнецов  и пустился во все тяжкие.

К вопросу о технологиях доносительства

После, разбирая все события этого,1906 года, он с сожалением признавал, что действовал  крайне неосмотрительно и с излишней тратой сил. Прежде всего, зря подписывал он доносы своим собственным именем – умные-то люди  этого избегали; они и письма печатали на гектографе, а потом рассылали сразу в несколько адресов, то есть не только начальнику жандармского управления и начальнику Забайкальской железной дороги, но и губернатору, и генерал-губернатору, и в редакции газет. Из пяти-шести адресатов непременно находился такой, что заглатывал всю наживку, – и дело заверчивалось со стремительной быстротой! А он, Кузнецов, больше трёх месяцев провозился с Копейкиным, и ещё неизвестно, чем бы всё это кончилось, когда бы не перевод в Иркутск. Пришлось же уволиться «прославившимся» во время карательных экспедиций машинисту Лукьянову и помощнику начальника  станции Зубакину…  

«Как бы и мне не загреметь, – опасливо думал Кузнецов, пока поезд приближался к Иркутску, – забайкальские газеты прямо связаны с прибайкальскими, они обмениваются корреспонденциями и охотно обольют грязью всякого патриота!» И с  самого прибытия в Иркутск не пропускал уже ни «Сибирь», ни  «Губернские ведомости». Несколько успокоило его близкое знакомство с опальным Натензоном. 

Засланец Натензон заслуживает награждения!

Впервые Кузнецов услышал о нём ещё в Верхнеудинске  – как о бывшем заведующем кондукторскими бригадами, арестованном за участие в забастовочном комитете. Каково же было удивление  Кузнецова, когда ясным ноябрьским днём 1906 года он увидел довольного Натензона в дорогом магазине на Большой! 

Когда в январе 1906-го начались массовые аресты, грозовое облако, несколько постоявшее  над головой Натензона, странным образом рассеялось. Пошли разговоры, что спас его начальник службы движения Карпов и что будто бы именно он в своё время и заслал Натензона в забастовочный комитет. Правда, сам главный кондуктор уверял, что действовал исключительно по доброй воле, но разочаровался в забастовщиках и даже составил им оппозицию. Особенно после того, как узнал о планах захватить здание управления  и разграбить кассу. 

Так оно было или не так, но в марте 1906-го Натензона всё-таки арестовали. Взбешённый Карпов обратился к начальнику Забайкальской железной дороги с письмом, требуя защитить пострадавшего, ибо он «заслуживает награждения, а не преследования и тюремного заключения». Приведён был и веский аргумент: «Насколько мне известно, во время забастовки ваше превосходительство не имели другого источника столь необходимых сведений о планах центрального комитета». 

Так законспирировались, что попали под обстрел

Сторонники забастовщиков в управлении Забайкальской дороги не поленились   переписать письмо Карпова и передать в газету. Редакция чуть не задохнулась от возмущения, а Кузнецов, напротив, весьма и весьма ободрился, прочитав. И с этого самого момента в нём зародилось (и потом уже только крепло и крепло) убеждение, что где-где, а в Иркутске он будет совершенно востребован и все его замечательные качества найдут здесь должное применение. Подчинённые, может быть, и не полюбят его, впрочем, при должной-то осторожности можно и у них оказаться кумиром; но это если захочется, вообще же  отношение подчинённых мало занимало его. Иное дело – непосредственное начальство. Тут уж как повезёт, а хотелось бы, чтоб оно было и повлиятельней, и  поумней. А не так, как в этом году в Мысовске: по доносу искали в аптеке тайную типографию и так законспирировались, что местных полицейских не предупредили. И те, решив, что на аптеку напали, провели «операцию», лишь чудом не перестреляв  жандармов.        

Автор благодарит за предоставленный материал сотрудников библиотеки Иркутского государственного университета