— Алексей, поклонники театра знают вас и как режиссёра. Спектакли «Евгений Онегин», «Василий Тёркин: книга про бойца», «Дом» по Фёдору Абрамову, вампиловский «Дом окнами в поле», замечательные сказки идут с неослабевающим успехом. Расскажите, в какой момент в дополнение к талантливому лицедею в вас проснулся ещё и многообещающий режиссёр?

— Надо признаться, он не сам проснулся. Его решительно разбудил художественный руководитель театра на тот момент, мой мастер по целевому выпуску в Иркутском театральном училище Геннадий Шапошников. Без его помощи, конечно же, ничего бы не случилось. Он меня сподвиг на этот дерзкий эксперимент, предложив поставить «Смертельный номер» в 2015 году.

 — Неподражаемый спектакль с изумительным цирковым ароматом и очень живой, игровой «философией».

— Спасибо. Я тогда на предложение Геннадия Викторовича откликнулся с большой опаской, решился пробовать только в соавторстве со своим  однокурсником Василием Коневым. Мы начали работать дуэтом под присмотром нашего мэтра. Но так случилось, что Василий потом от постановки вынужден был отключиться из-за временных проблем со здоровьем. И я выпускал спектакль в одиночку. Никогда не забуду, как долго, сложно и как увлекательно мы над ним трудились. Наверное, именно тогда я необратимо заразился режиссурой всерьёз.

— Поделитесь этим ярким опытом.

— Рождение «Смертельного номера» заняло символический срок – девять месяцев. Мы работали с настоящим цирковым консультантом, ходили на манеж, впитывая тамошнюю атмосферу, проникаясь спецификой актёрского существования на арене. Создали несметное количество этюдов, реприз, клоунских номеров. Как это выглядело? На сцене навалена была гора всевозможного реквизита, включалась разная музыка: кантри, классика, какой-нибудь бит, что-то в характере хоррора. И артисты – Рыжий клоун, Белый, Чёрный и Толстый, каждый в своем характере, — пытались сиюминутно откликаться на музыкальные темы, используя предметы под рукой. Тут случались такие взаимодействия, возникали такие образы, — я по полу валялся просто! Что вытворял один только Костя Агеев – не передать словами. Тут бушевал подлинный театр «здесь и сейчас». Это можно было продавать за деньги, честное слово! Потом мы стали выстраивать действие, конфигурацию спектакля. Поначалу в нём было, не поверите, 150 световых переходов, так называются моменты, когда меняется световая картинка. Геннадий Викторович умерил эту мою расточительность, подсказал, как можно добиться динамики, не так часто нажимая на кнопки. Он, к примеру, изменил геометрию разноцветного задника, ровную линию превратил в ломаную – и пространство сразу обрело объём и воздух, стало таким… не приземлённым что ли…

— Левитирующим…

— Вот-вот! Я тогда цепко смекал, жадно впитывал эти моменты ликбеза. Примечал, из каких приёмов колдуется волшебство. Спасибо Шапошникову, что разглядел во мне эту робкую жилку постановщика. Знаете, я, честно признаться, сам её в себе до сих пор не разглядел. Во всяком случае, до конца… А когда поступил учиться в Театральный институт имени Бориса Щукина на режиссёрское отделение, то вообще оказался перед убийственным открытием: оказывается, двадцать лет обитая в профессии, я ничего о ней не знаю! Я остаюсь профаном, ещё столько всемирного опыта не освоено, столько книг не прочитано, не говоря уже об их осмыслении и интеграции в творческую копилку… Это бездны… И ведь путь режиссуры – не тот маршрут, где достаточно впитать опыт предшественников и современников. Здесь важно найти свой голос, сказать своё слово. Каждый раз новое, неповторимое…

 — А насколько тяжело в учении, как вы выдерживаете студенческий марафон в «Щуке»?     

— Это адски тяжело. Я ведь плотно занят в театре. Есть нагрузка в театральном училище. Плюс моя работа с народным театром «Надежда» в областной библиотеке для слепых, плюс семья, где я, на секундочку, отец троих детей. А поездки на сессии – далеко не увеселительные прогулки. Лекции, зачёты, экзамены – это «цветочки», можно сказать. Главное – так называемая «практическая режиссура», наши постоянные «режиссёрские упражнения», на которые отводится порой по пятнадцать минут в день. Руководитель курса Андрей Юрьевич Левицкий заявляет прямо: «Я воспитываю театральный  спецназ!». В нашем распоряжении одна на всех гримёрка, небольшая комната с полками для реквизита и костюмами на штангах, что-то вроде нашего небольшого репзала для показов. В нереально короткое время нужно создать предметную композицию или оживить известную картину, придумать внутри неё историю взаимодействий для участников, выполнить неожиданное задание педагогов какой угодно сложности. Не справился – до свидания. Тут никаких поблажек. В прошлом году на выпуске пять человек срезались на самом финише и не получили дипломы. Всё происходит в сумасшедшем интенсиве. Мы используем в эскизах друг друга, пускаемся на невероятные хулиганства, сами красим инвентарь на лестничных площадках, на улице… Жизнь в полёте, в экстриме, в режиме беспрерывного мозгового штурма. Кто-то из театральных постановщиков побывал у Левицкого на уроках и сказал: «Я бы так точно не смог». Это реально тяжело, но это интересно. Нам даётся колоссальный опыт, и теоретический, и прикладной.  Наставники стараются воспитать в нас художников, готовых к непростым вызовам, людей, свободно ориентирующихся в искусстве вообще, в мировой культуре в целом. Надо знать и музыку, и живопись, и архитектуру, постоянно учиться, стремиться объять необъятное…

— Как вы восприняли предложение директора занять пост главного режиссёра?  

— Оно меня ошеломило. Я не вдруг согласился. Это ведь очень серьёзный шаг. Такое назначение меняет в жизни всё. Но я подумал: раз открылась такая возможность, значит, мне это даётся для чего-то важного. Даётся как испытание, прежде всего. Решился и взял на себя эту огромную ответственность. Перед театром, перед моими коллегами, перед зрителем, перед самим собой. Во всяком случае, искренне говорю: у меня нет корыстных целей. Думаю, мной движет то же чувство, что вдохновляет и большинство охлопковцев, – жажда творческого роста, жажда осмысленной плодотворной работы. Полагаю, что самое главное в моём новом деле – надёжно выстроить фундамент. Он состоит из дисциплины и, в первую очередь, этики. Этики, незыблемые принципы которой прописаны в заветах Станиславского, Захавы, других корифеев русского театра.

В книге Товстоногова «Зеркало сцены» есть замечательная глава «Воспитание творческого коллектива». Она меня вдохновляет. Необходимо создать в театре максимально благоприятную атмосферу для творчества, атмосферу человечности. Не показную, а подлинную, в которой бы свободно дышалось. Чтобы не было закулисных интриг, чтобы мы могли доверительно говорить друг с другом на профессиональном языке. Вот чем мне нравится «Щука»? Там любой может подойти к тебе и сказать: «Старик, тут у тебя что-то не получается». И тот, кто получил такой тревожный сигнал, не в бутылку лезет, а задумывается, начинает критически взвешивать свои подходы, проводить ревизию в инструментарии, в ракурсах, в стилистике. Идёт нормальный рабочий процесс. Не надо возноситься и красоваться, правильно остерегает Товстоногов. Мы работаем для зрителей. Мы все перед ним в ответе. Поэтому я за плодотворный диалог с коллегами. И за гуманный, просветительский диалог с публикой.

— А как быть с известным афоризмом про публику-дуру? Про то, что ей «на потеху» подавай порой сомнительные «шедевры»?

— Не открою Америки, если скажу, что в нашем театре особенный, очень чуткий, очень культурный зритель. Важно, чтобы в репертуаре современного, высокопрофессионального театра были разные спектакли, в разных жанрах, в разных стилистиках, от разных талантливых режиссёров. Зритель любит широкую палитру, и артистам полезно впитывать новые краски, вдыхать новый воздух, по-новому раскрываться, сверкать разными гранями своего мастерства. Только вот пошлость никогда нельзя выпускать на подмостки, нельзя с ней мириться и уж тем более — спекулировать ею. С пошлостью следует бороться не на жизнь, а на смерть.

Мы, охлопковцы, как я это вижу, — команда испытанного и надёжного корабля, который не грех где-то и подлатать, подновить. Главное, помнить, кто мы и зачем мы на этой палубе, под этим славным парусом, и куда мы плывём. Не всегда перед нами безоблачная гладь. Случаются бури, будет порой и штормить, но это лучше унылого штиля и спячки, важно не сбиться с курса. Я верю в наши светлые перспективы, верю в своих товарищей, настроен на долгое, счастливое путешествие.

— Ну что ж, держать ориентир, на руле не зевать – и полный вперёд!   

— В добрый час.