издательская группа
Восточно-Сибирская правда

"Где залетного внутренним зрением видят..."

Выпущена тиражом 1000 экземпляров книга стихов Евгения Карасева, в прошлом особо опасного рецидивиста

В калейдоскопе недавних впечатлений эта поэтическая книга,
выпущенная издательством «Русская провинция», стоит
особняком, даже не пытаясь удивить читателя стихотворными
находками, вписаться в его добропорядочную жизнь. Черная
обложка, несколько тяжеловатый заголовок — «Свидетели обвинения».
Так необтесанный камень скальной породы угрюмо, но беззлобно
смотрит на шлифованные стекляшки дня, вобрав
в себя все мыслимые и немыслимые законы падения, преломления
и отражения жизненного света.

Автор книги — Евгений Карасев, в прошлом особо опасный рецидивист:
семь судимостей, двадцать лет за колючей проволокой.
Если, как мы говорим, у нас «пол-России сидит», то
довольствоваться осколками блатных песен — слишком
малая ноша сегодня для чуткого сердца. Автор замечает
по поводу звучащего в избытке с эстрады:

Сходство почти полное:

Хриплый голос, жаргон, ужимки.

И улавливаю: нет подтекста подлинника —

Страха за непутевую жизнь.

Автор попытался выстроить свою книгу. Тюрьма. Возвращение.
Человек на обочине. Досадная живучесть. Лирическое
отступление или нечаянная радость. Планида. Но в этом
построении нет ничего от совкового плаката «На свободу
с чистой совестью». Внутренняя работа не закончена,
боль не ушла.

По прочтении стихов читатель вдруг замечает, может
быть, к неудовольствию автора, который этого не хотел,
что в книге все равно только один раздел: тюрьма. И
с этим ничего не поделаешь. Даже когда поэта захлестывает
нещедрая его лирика:

В постель ты бросаешься и,

В коленях сломленная,

Глядишь на меня зазывающе,

Словно зовешь замерзающего

К костру из волос соломенных.

Я ступил. И — в снег. В снег…

Это его привычная жизненная награда. Как и состояние
потрясенной души перед неизвестностью:

По соснам стекало, вскрыв тяжкие вены,

Закатное солнце, мороз лютовал.

А дальше уже ни столбов, ни дороги —

Обрубленных рельсов две страшных культи.

В книге Карасева хватает смачных блатных слов, с воли
на них смотришь свежо и озорно, но они не довлеют над
стихотворным смыслом, всегда подчинены главному: мысли
поэта, тому, что он хочет в точности передать. Ради
этой точности передачи мысли или ощущения автор готов
пожертвовать ритмикой, а то и рифмой стиха, едва не
скатываясь в прозу. Но, как завороженный, прощаешь ему
шершавость и рваность строки. Да все простишь за искренность!

Сидя в тюрьме, за стенами которой

пролегала старая линия,

Я с тоской вслушивался в звуки города,

Как зверь, оказавшийся в загоне.

И мысленно перебирал, за что бы я выменял

Счастье проехаться в звонком вагоне…

Или:

В тяжелые минуты перебираю

старые вещи —

Спасительное средство.

Они как торчащие в сугробах вешки

На обратном пути к детству…

Этот чужой мир уважаешь, чувствуешь его наполненность,
но не хочешь долго находиться в нем, потому что слишком
много скрытой боли. За себя, за тех, кто не состоялся,
кто ушел, за мировую несправедливость в конечном счете.

У Карасева есть стихотворение, которое называется «Отдых
на ипподроме». Там открываешь выражение: «гит с секундным
гандикапом». В сноске автор объясняет, что это «один
из заездов в конно-спортивных соревнованиях с уступкой
во времени для лошади с меньшим показателем резвости».
Это ипподромное правило напрочь отсутствовало и отсутствует
в жизни. Справедливости нет уже на старте. Она, жизнь,
не дала ни малейшей форы послевоенным мальчишкам-сиротам.
И каждый распорядился судьбой по-своему, как вывезли
обстоятельства.

Нынешнее поколение живет по своим правилам. Но касте
виртуозов-карманников тех лет далеко до сегодняшних
отморозков с накрахмаленными манжетами, которые переступают
через человека так легко, будто это ветошь.

Все это понимаешь, читая книгу. Итог ее божеский: после
всех своих испытаний человек пришел к состраданию как
высшей степени мудрости. Потому что выше сострадания
нет уже никакой науки. Только душа может объять этот
больной мир разом. Мир с его никчемными старухами, понурыми
бомжами и собаками, у которых «длинные вислые уши, словно
торчащие от рукавов потрепанные детдомовские варежки
на резинках».

Тяга

Я рвался в деревню к бабке —

Молоко из-под коровы, грибы.

Тогда я не знал слов

«лопатник»*, «бабки»**

И не ведал своей судьбы.

Теперь мне судьба известна —

Скользкими вышли ступеньки.

Но, как запавшая в душу песня,

Меня тянет та деревенька.

И вовсе не лес, не молоко парное,

Даже не самое село.

А беспредельно родное,

Неостывающее тепло.

* Лопатник — бумажник.

** Бабки — деньги.

Соучастие

Я иногда прихожу посидеть

в зал суда,

Выглядев неприметное место.

Но я не из тех зевак,

кто, тишину блюдя,

Безучастно взирает на бесплатное действо.

Я сюда прихожу, чтобы

пережить вновь

Скамью подсудимых, речь прокурора,

Набранную из казенных,

штампованных слов.

И тягостное ожидание приговора.

А потом, осознав вдруг,

что это происходит не с тобой,

Радостно выскочить на шумную

улицу.

Мимо мальчишки пронеслись

гурьбой,

Солнце в витринах красуется.

И броситься на тротуаре,

забыв про года,

Прилюдно отплясывать развеселую

чечетку.

Как мало надо для счастья —

посидеть на заседании суда.

Правда, до этого 20 лет проторчать

за решеткой.

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер