издательская группа
Восточно-Сибирская правда

На костылях

Глазастый, в сотни окон двор заметил её сразу, как только она появилась на детских карусельках. Женщина, не поймёшь каких лет, сидела, неудобно поджав ноги, подставив лицо ещё мягкому солнцу раннего октября. Костыли стояли рядом. Не какие-нибудь самодельные, топорно сработанные, а самые настоящие - из лёгкого металла, сразу видно, что с прилавка «Медтехники».

Она сидела, почти не меняя позы, и день, и два, и неделю. Непонятно чем кормясь и неведомо куда уходя ночами. Иногда мне случалось возвращаться с работы довольно поздно — её невысокая, смазанная густыми потёмками фигура темнела всё там же. И не сказать, чтобы двор десятками подъездов своих многоэтажек отстранённо наблюдал за ней. В какой-то из дней возле каруселек, на которых сразу не стало малышей, появились кастрюля и чашка; чуть позже — нечто тёплое, во что она куталась, когда октябрь стал катиться к настоящей осени. Но по-прежнему, спеша ли к утреннему трамваю, возвращаясь ли к будничным вечерним хлопотам, люди проходили мимо. Правда, кто-то замедлял шаг, чтобы бросить съедобный кусочек знакомой кошке из подвала; кто-то мимоходом с кем-то здоровался. Но мимо неё, нелепо и зябко примостившейся в той точке дворового квадрата, где сходятся тропки к мусорным бакам, все торопились пройти, отводя взгляд.

Если кто-нибудь скажет, что его двор никогда не видывал ничего подобного, не поверю. Пусть не в одиночку, а группками; пусть не на недели, а на часы, но они, отверженные, всегда рядом. Можно отвернуться от них, можно брезгливо посторониться. Но не признать факт их существования уже нельзя. Говорю не о частностях. Не об отдельных несостоявшихся судьбах, которых за десятилетия журналистской практики в отделе писем редакции, в этом отстойнике человечьих бед, прошло перед глазами не счесть сколько. Имею в виду сейчас социально сформировавшуюся прослойку изгоев, существующую в одной с нами, более везучими, системе координат. Но в разных, почти не пересекающихся друг с другом мирах. Чтобы не быть голословной, позволю выдержку из письма недавней редакционной почты:

«Как-то в вашей газете была статья, что в Черемхове для бомжей организовали приют. А что творится в нашем дворе! Пройти страшно. В прошлом году была команда убрать все деревянные кладовки, но их так и не убрали до конца, и вот теперь там поселились бомжи. Здоровенные мужики и женщины. Ночью они проводят увеселительные «мероприятия». Днём сдают собранные бутылки и продолжают веселиться. Звонили участковому, а он и в ус не дует. Кто бы помог нам, чтобы их отсюда выселили, иначе наши дети не гуляют и не играют. Можно днём посмотреть на их «жилище» — кладовки без окошек и дверей. Помогите, может, кто-то откликнется и выселит их отсюда». И подпись: жители усадьбы N43 по улице Депутатской в Иркутске.

Пробежали строчки? Всё знакомо? Но так ли однозначно, как попервости показалось? Взять хотя бы упрёк в адрес участкового. Могу вас уверить, что милиция «дует в ус», ежели к тому её принуждают обстоятельства, более значимые, чем неудобства, чинимые бичами добропорядочным гражданам. Вспомните, к примеру, Олимпиаду-80, когда из Москвы за 101-й километр в один день были «выселены» все, кто не отвечал стандарту советского человека. Так вот, свой «101-й километр» в случае необходимости тут же находится не только вблизи столицы, но и каждого российского города. От такой акции не гарантированы ни «веселящиеся» в одной из усадеб на улице Депутатской, ни «героиня» драмы «Женщина на костылях», которая более чем неделю тянулась в моём дворе.

Кстати, о ней, лишенной возраста, пристанища и, как удалось мне выяснить, документов, «сгоревших при пожаре». В одну из недавних суббот появился милицейский «газик», из которого вышли трое в форме и направились к незнакомке. Двор затаил дыхание. Последовала мизансцена, талантливо, на мой взгляд, срежиссированная самой жизнью. Молодые при погонах парни несколько минут о чём-то беседовали с ней; потом, явно растерянные, вернулись к машине. Но не уехали, оставшись чего-то ждать. Вскоре подъехала… не поверите — «Скорая помощь»! Медики, ловко размотав тряпьё на её ноге, чем-то смазали (прошу прощения за подробность) гноящуюся культю и, забинтовав рану, захлопнули белый сундучок с красным крестом на крышке. «Может, заберёте её?» — спросила я пожилую фельдшерицу. «Так её нигде же не примут», — ответила она.

Как только уехала «Скорая», засобирались и вызвавшие её (вот вам и «в ус не дуют») служивые. «Может, хоть вы её заберете? — уже не спрашиваю, а прошу я. «Некуда нам её забирать», — говорят мне и тоже уезжают. А она остаётся на опустевшей открытой «сцене», слабо освещённой загорающимся в окнах вечерним тёплым светом. Это по поводу настоятельной просьбы, звучащей в коллективном письме: «Выселите их куда-нибудь»…

Да в том-то и беда, что некуда! Скорее всего, «базы», временно дающие приют бомжам, — даже не «потёмкинские деревни», а нечто ещё более виртуальное, предназначенное на самый крайний случай; этакий перевалочный пункт от одной помойки к другой. Спецприёмники, куда ещё относительно недавно свозили бичей «для выяснения их личности», тоже сегодня не про их честь. Остаётся уповать не на принудительный, а на гражданский институт государства: на систему его социальной защиты. Существующую на бюджете и имеющую то немногое, что имеет. Ждать от неё всемерной, всеобъемлющей помощи тем, кто в силу обстоятельств или по складу натуры оказывается на дне, не приходится. Сказать бы спасибо за то, что удаётся делать. Впрочем, и для более богатых государств в полном объёме груз массового вынужденного или добровольного иждивенчества не подъёмен.

В Приангарье существуют несколько комплексных центров социального обслуживания, «нанизанных» на вертикаль главного управления социальной защиты населения: в Иркутске, в Шелехове, в Братске, в Ангарске; в упомянутом авторами приведённого здесь письма Черемхове. И в каждом комплексном центре — так называемые «срочки»: отделения экстренной поддержки бомжей. Не «база», смахивающая на примитивный загон; не спецприёмник с его цементными нарами, на которых можно было разместиться лишь впритирку друг к другу, а обустроенные помещения, учитывающие элементарные человеческие потребности: санобработку, чистое постельное бельё, раз в день горячую пищу. Но «койко-мест» в «срочках» мало, не более нескольких десятков в каждой. Ровно столько, сколько позволяет иметь областной бюджет, финансирующий этот «рай» на нашей иркутской земле. Сколько же по ней кочует бедолаг; каков их весенне-летний прилив и осенне-зимний отлив в наших дворах, не скажет никто. Статистика этим не интересуется. Ясно лишь, что «рай», пребывание в котором рассчитано максимум на шесть месяцев, доступен немногим…

… Можно бесконечно спорить о том, когда легче жилось: до включения горбачёвского «прожектора перестройки» или сейчас, когда луч его погас и мы оказались в одном, общем для всех постперестроечном холодном пространстве. Дискуссия бессмысленна и бесцельна, хотя бы потому, что колесо времени вспять не повернуть. Ну а жизнь…

— Что жизнь? Она же всегда предъявляет к каждому жёсткие мерки, — говорит Олег Павлович Богданович, директор Иркутского комплексного центра социального обслуживания населения.

За девять лет пребывания в этой непростой, требующей немалой энергии и терпения должности у моего собеседника появился не один «крестник» — тот, кому Иркутский комплексный центр социального обслуживания помог уйти с помойки. Кому-то выправив документы, кого-то оформив в дом-интернат. Но, как уверен Олег Павлович, самое ценное: кто-то из рук социальных работников, его коллег, обрёл шанс вновь самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. Естественно, прокомментировать полученное редакцией письмо я попросила именно его. Человека широкого (два высших образования) кругозора и действенной воли (столовая для очень бедных горожан, отделение, пусть и небольшое, по квотированию рабочих мест для инвалидов, наконец, открывающаяся по улице Баррикад, 52, благоустроенная «срочка» на 30 мест — всё это его реализовавшиеся идеи).

— Ну хорошо, — размышляет он вслух, — соглашусь с тем, что раньше механизм, отделяющий семена от плевел на экономической и социальной ниве, работал с меньшими оборотами. Потому и людей, не интересных окружающим, остающихся один на один со своими проблемами, было меньше. Но не из прошлых ли «тёплых» лет пришли и прописались в настоящем те, кого кличут «бомжами»? С ними не могут работать люди, подверженные эмоциональному выгоранию.

Олег Павлович Богданович обозначил двумя словами всего лишь профессиональное качество социальных работников — своих коллег и подчинённых. Мне же подумалось: подобрать более ёмкое и точное определение сегодняшнему нашему дню вряд ли возможно. При чудовищном социальном расслоении в обществе именно оно, эмоциональное выгорание, грозит бедой каждому из нас…

… Ну а женщина на костылях несколько дней тому назад исчезла. Листопад замёл её хромой след. И наш двор облегчённо вздохнул…

Фото Николая БРИЛЯ

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер