издательская группа
Восточно-Сибирская правда

За «атомным забором»

Что же хочет построить Росатом в Ангарске?

Российские атомщики - особая каста, сформировавшаяся в условиях жесточайшей секретности и потому считающая себя выше всего остального народонаселения: «Мы посвящены! Мы знаем то, чего вам знать не положено. Поэтому просто внимайте и принимайте на веру всё, что мы сочтём возможным вам сказать. И не смейте заглядывать за забор. То, что там делается и там хранится, - не для вашего ума...».

Не хочется признавать атомщикам, что времена изменились. Напыщенная секретность уже никого не впечатляет. Теперь не надо подползать по-пластунски к «атомному забору», чтобы заглянуть в щёлку. Теперь достаточно несколько раз щёлкнуть «мышкой» по экрану дисплея собственного компьютера, чтобы увидеть всё, что делается и что находится за забором, который совсем недавно казался таким таинственным и значительным.

— За забором Ангарского электролизно-химического комбината (АЭХК) под открытым небом хранятся тысячи, а может быть, и сотни тысяч тонн (на космическом снимке вес бочек не указан) ядерных отходов! — с надрывом кричат «зелёные» активисты.

— Вы просто некомпетентны и ничего не понимаете, — внушает журналистам Виктор Шопен, генеральный директор АЭХК, на пресс-конференции в Иркутске. — Это вовсе не отходы, а очень ценное сырьё…

Сетуя на «недостаточную подготовленность» журналистов в «атомных» вопросах, он долго и очень спокойно, как воспитатель в детском садике, отвечает на предельно простые, даже примитивные вопросы. Может быть, для того, чтобы замять суть в специфических терминах и, сказав много слов, не ответить на главное.

Журналисты нисколько не обижаются на повторяющееся утверждение Виктора Шопена о том, будто бы они ничего не понимают в этом специфическом производстве. Я вижу, что едва ли не половина моих коллег — себе на уме. Они умышленно работают «под валенки». Видя неподготовленных людей, представитель атомной промышленности успокаивается и, будучи уверенным, что «всё равно не поймут», может сказать чуть больше, чем собирался.

— Объясните, пожалуйста, простому человеку, который ничего не понимает в гексофториде урана, — без стеснения «косит под блондинку» одна из моих коллег. — Только 10 процентов этого вещества, которое будет завозиться на ваш комбинат, пойдёт в дело, а 90 процентов останется на комбинате в виде отходов. Это опасно. Но ваши люди на митинге сказали, что обогащение урана практически безотходно. Что значит «практически»? Это означает, что отходы всё-таки останутся?

— Попытаюсь вам объяснить, — вздыхает Виктор Шопен, удовлетворённый тем, что журналист «ничего не понимает». — Начнём с экологии…

Ну вот, поехали из Иркутска в Ангарск через Еланцы. Вопрос-то был совершенно конкретный, подразумевающий короткий, однозначный ответ — либо «да», либо «нет». А если «да», то ещё и короткое, конкретное пояснение — сколько именно останется отходов и где они будут храниться. Но очень похоже, что руководитель АЭХК поставил перед собой задачу не разъяснить, а, на всякий случай, запутать. Понятно, что чем больше откровенной глупости будет обнародовано в СМИ, тем меньше будет верить население в реальную опасность и в реальные проблемы, которые неизбежно принесёт в Байкальский регион создание здесь Международного ядерного центра по обогащению урана.

— Ангарский электролизный химический комбинат в сумме выбросов в атмосферу по предприятиям города Ангарска составляет 0,1 процента. Понятно, да? — Виктор Пантелеймонович делает паузу, чтобы журналисты хорошенько усвоили мизерность атмосферных выбросов АЭХК. — Электростанции, нефтехимическая компания, всякая лакокраска и прочие автохозяйства выбрасывают всё остальное. Из этой одной десятой (если её принять за 100 процентов) на долю нашего разделительного производства приходится всего 6 процентов. Поэтому вам и говорят, что производство безотходное…

Виктор Шопен сделал вид, что ответил. Журналисты сделали вид, что удовлетворены ответом об атмосферных выбросах, хотя вопрос касался отходов в целом, включая и жидкие, и твёрдые отходы, хранящиеся в тысячах бочек на территории АЭХК. Впрочем, проницательный представитель атомного ведомства, видимо, почувствовал, что не все журналисты позволили увести себя в сторону от обсуждаемой проблемы.

— Теперь далее, — решил он продолжить ответ. — Я уже говорил, что нам надо сесть за «круглый стол» и с учёными поговорить, показать документы, обратившись к мировой практике, безусловно, о том, что отвальный гексофторид урана — он получается после обогащения. И вот те, которые не понимают, говорят, что это отходы. А мы говорим, что это не отходы. Это продукт, подлежащий дальнейшей переработке.

Отходы? Не отходы? Это зависит ещё и от того, как и с каких позиций посмотреть на толкование термина. Вот если взять, к примеру, опилки. Для лесопильного производства они, конечно же, отходы. Но для производства целлюлозы — необходимое сырьё. А картофельные очистки — отходы для ресторанов, и не сырьё даже, а готовый к использованию продукт в животноводстве. Подобные примеры можно приводить бесконечно. Даже коровий навоз — отход животноводства — для дачников является ценным органическим удобрением, за которое они платят каждую весну немалые деньги.

Если принять позицию атомщиков, то получится, что у человечества отходов нет совсем, а есть только различные виды сырья. Некоторые из них мы уже научились перерабатывать, а другие (особенно из тех, что образуются в атомной промышленности) научимся перерабатывать когда-нибудь. И потому на той пресс-конференции Виктор Шопен многократно, как заклинание, повторял: «Не отходы! Не отходы! Не отходы!». С позиции своего ведомства он отчасти даже прав, потому что ни в одном документе Федерального агентства по атомной энергии (Рос-атом), которое является уполномоченным федеральным органом исполнительной власти, отвальный гексофторид урана, в огромных количествах скапливающийся на территории АЭХК, отходом не называется.

— Вот, надо очень, конечно, следить за терминологией, — учит журналистов В. Шопен. — Она довольно-таки специфическая для нашего бывшего средмаша. Поэтому все отклонения приводят к неясным толкованиям.

Похоже, что здесь Виктор Пантелеймонович слегка подзабылся. Это он руководитель предприятия из «бывшего средмаша», а мы-то, все остальные граждане своей страны, живём, к счастью, не в ведомстве, а в государстве. Называется оно Россия, а вовсе не Росатом. И есть в нашем государстве, в соответствии с законом, государственный язык. Он не «средмашевский», не «росатомовский», он просто русский. Значит, и термины в разговоре необходимо использовать русские, а не ведомственные. Эталоном толкования русского литературного языка являются, опять же, не росатомовские инструкции и прочие ведомственные документы, а наиболее свежее издание академического словаря русского языка, который и утверждает, что отходы — это не что иное, как «остатки какого-либо производства, годные для использования в другом производстве». (М., Русский язык, 1985 г.). И потому, что бы ни утверждали апологеты Международного ядерного центра в Ангарске и как бы красиво ни называли они содержимое бочек, хранящихся на АЭХК, всё равно отходы останутся отходами и опасность, токсичность их от смены названия не уменьшится.

— Все говорят, вот на митингах, в прессе, что мы что-то скрываем от общественности, — обижается Виктор Пантелеймонович. — Ничего мы от общественности не скрываем. Мы, единственное, ждём, когда вот это всё образуется, будет зарегистрировано в городе Ангарске, когда будет написано техническое задание на создание вот этого международного центра. Когда будет проект. Когда будет технико-экономическое обоснование. Вот тогда мы выйдем с общественностью в открытую. Расскажем, покажем. Всё это будет.

Так и хочется пропеть известную песенку: «Нет, нет, нет. Мы хотим сегодня!», потому что завтра протестовать будет уже поздно. Цену государственной экологической экспертизе Ростехнадзора мы и без того хорошо знаем на примере проекта прокладки нефтепровода «Восточная Сибирь — Тихий океан» по берегу Байкала. А в связи с последними изменениями российского законодательства такая экспертиза, скорее всего, и вовсе не потребуется: ведомство решит и ведомство построит именно то, что ему захочется. О практике использования зарубежных грантов тоже наслышаны на примере господина Адамова, в недавнем прошлом — главного атомщика страны.

Что именно хочется построить Росатому в Ангарске — никто пока толком не знает. Или некоторые (не только руководители АЭХК, но и представители областной исполнительной и ангарской муниципальной властей), возможно, только делают вид, что не знают. По крайней мере, В. Шопен признался на пресс-конференции, что АЭХК всё-таки имеет «горячее желание» построить то самое «не знаю что». И даже сообщил журналистам, что это «неизвестно что», не имеющее ни проекта, ни ТЭО, обойдётся инвесторам в два миллиарда долларов США. И что на этом «нечто» будет создано, как минимум, от семисот до тысячи дополнительных рабочих мест. И ещё все сторонники создания в Байкальском регионе Международного ядерного центра даже без проекта и ТЭО знают, что никакой опасности Байкальскому региону он не принесёт, а вот прибыль принесёт фантастическую…

Ах, как хочется поверить в хорошее! Но почему-то не верится в утверждения о том, что «ничего плохого не случится, потому что мы пока ещё ничего не знаем». Наверное, пора переходить на русский. Тогда, быть может, мы наконец поймём друг друга.

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер
Важное
Adblock
detector