издательская группа
Восточно-Сибирская правда

Лыхины из деревни Лыхина

Лыхины
из деревни Лыхина

"Нет ничего на свете
неповторимее любой самой обыденной
семейной хроники".

Виктор
Конецкий.

Юрий Лыхин

Юрий
Петрович Лыхин, кандидат
исторических наук, работает ученым
секретарем в
архитектурно-этнографическом
музее "Тальцы". Историей своей
фамилии, своего рода начал
интересоваться давно, благо, что и
профессия ему в этом весьма
способствовала. А история рода
Лыхиных оказалась весьма
интересной.

Деревни
Лыхиной, некогда довольно большой,
сегодня на новых картах Киренского
района вы уже не найдете. Летом 1970
года последние ее жители — мой дед
Иван Егорович Лыхин вместе со своей
женой Харитиной Дмитриевной —
покинули опустевшую деревню и
поселились в селе Петропавловское.

Деревня же
была замечательная. В 60-е годы я,
будучи ребенком, практически
каждое лето приезжал сюда сначала с
родителями, а потом один — родители
садили меня на следовавший от
Бодайбо до Киренска колесный
пароход. Хорошо помню просторный и
светлый дедовский дом, обширный и
слегка таинственный двор,
согнувшуюся к тому времени бабушку
и невысокого, но кряжистого деда.
Помню деда и на колхозной конюшне,
где он, сидя на низенькой скамеечке,
вечно чинил разнообразную конскую
сбрую. Дед часто меня баловал, и я
любил его очень. Больше, чем
суровую, скуповатую бабушку.
Соприкоснувшись в детстве с
деревней Лыхиной, ее жизнью и бытом,
впитав в себя все это чуткой
детской душой, я навсегда воспринял
эти ленские места как настоящую
свою родину.

Наверное,
тогда и зародилось желание
побольше узнать об этом родовом
гнезде, откуда пошла наша фамилия.
За многие годы я смог восстановить
историю своего рода до 13 колена,
начиная с XVII века.

Многие
подробности мне стали известны
благодаря изысканиям ленского
уроженца Георгия Борисовича
Красноштанова, ныне живущего в
Москве. Именно от него я узнал о
своем "прародителе" — первом
появившемся на реке Лене Лыхине,
родоначальнике всех ленских
Лыхиных, живших на протяжении трех
с лишним столетий в деревнях
Берендиловой и Лыхиной Киренского
уезда Иркутской губернии.

По сведениям
Красноштанова, деревня Берендилова
на реке Лене была основана в 1648 году
Гаврилкой Михайловым Берендилом,
важенином, т.е. родом с Ваги — реки в
Вологодской и Архангельской
областях. Он, а с ним и еще два
человека с семьями были посажены
как пашенные крестьяне на
Чечуйском волоке.

При этом
Гаврилко Михайлов Берендило
положил начало будущей деревне
Берендилова. А два других —
Вешнячко Евменьев, пинежанин, и
Ивашко Белых, устюжанин (он же
Банщик), стали основателями
деревень Вешняковой и Банщиковой.

Пашенных
крестьян, селившихся рядом с
Гаврилкой Михайловым Берендилом,
первоначально подразделяли на две
деревни. Одна была собственно
Берендилова, вторая, ниже по
течению Лены, впоследствии
получила название Лыхина. В 1670-71
году в деревне Берендиловой
скончался пашенный крестьянин
Ивашко Степанов, оставив вдовой
жену свою Марфутку, Захарову дочь.
На этой вдове и женился в 1671 году
появившийся на Лене Лыхин — Кирилко
Иванов, или Кирилко Лыха. В XVII веке
приезжавшие сюда люди еще не имели
фамилий — это были прозвища.

В переписях
крестьян того времени он
упоминается именно так, но уже в 1699
году он был записан как Кирилко
Иванов Лыхин. С тем же прозвищем
писался и его отец (?) Ивашко
Григорьев Лыха, устюжанин, который
в 1647 и 1648 годах отправлялся из
Якутского острога на соболиный
промысел. Кирилко Иванов Лыхин имел
внука Корнила Лыхина, а тот, в свою
очередь, — сына Семена, именем
которого и стала называться наша
веточка Лыхиных-Семеновых,
"Семеновских". Так мне удалось
соединить звенья в полную цепь,
начиная с XVII века. Правда, о тех
далеких предках известно немного:
лишь их имена и фамилии, на ком они
женились, каких имели детей.

Первые, более
подробные сведения я сумел собрать,
начиная с прапрадеда Ивана
Зиновьевича Лыхина (1822 — около 1900
гг.).

По
сохранившимся рассказам, Иван
Зиновьевич сначала ходил на
заработки в с. Качуг, расположенное
вверх по р. Лене. Оттуда сплавлял
грузы на плоскодонных судах —
карбазах — вниз по реке. Но потом
его, якобы, пристыдил хозяин: "Ты
что, Иван Зиновьевич, хочешь у меня
весь хлеб заработать? Почему не
сеешь свой?" И он занялся
раскорчевкой тайги. Свободных
земель на пойме р. Лены тогда уже не
хватало. Поэтому он начал корчевать
лес на начинающихся от поймы
увалах, в месте, называемом Гарью и
располагавшемся на склоне
небольшой речушки примерно в
километре от деревни. С тех пор и
возникли названия: "Семеновых
гарь", "Семеновых речка"
(ныне реч. Мостовка), "Семеновых
чистка". Следом и другие мужики
деревни Лыхиной стали устраивать
там себе пашни. (Сегодня здесь,
рядом с проложенной отсыпной
дорогой из Петропавловска в
Вишнякову (бывшая Вешнякова),—
совхозная пашня. Одна из полос этой
пашни, недалеко от Лыхинского
кладбища, до сих пор носит название
Семеновской.

В семье Ивана
Зиновьевича было более 20 человек
(возможно, вместе с ним жили и его
младшие братья Памфил и Семен с
семьями). И всех он принуждал
корчевать пни и распахивать новую
землю. В семье был установлен
суровый порядок. Никто не смел его
ослушаться. Уклоняющихся от работы
брал за руку и выбрасывал из-за
стола: "Кто не работает, тот не
ест!"

Иван
Зиновьевич был колоритной фигурой.
Силу воли имел железную. Его слово
было законом для всей
многочисленной семьи. Да и вся
деревня считалась с его мнением и
побаивалась его. По рассказам
стариков был он "среднего роста,
очень плотный и имел богатырскую
силу", за которую прозвали его
Утесом, а детей его и внуков —
"утесиками" или
"чембалятами" (по Чембалову
утесу на р. Лене между Чечуйском и
Вишняковой). Кроме того, звали их и
"крохалями". А произошло это
прозвище от того, что наш прадед с
семьей корчевал пни на речке. И
говорили о них: "Копаются, как
крохали". Старики
свидетельствовали, что Иван
Зиновьевич сбивал кулаком с ног
коня и одним взмахом сшибал кочни с
барочных греблей, сколько их
попадало под руку. Обычные же люди
не могли сбить и одной. (Кочни — это
целый ряд деревянных спиц, за
которые держались люди, чтобы
грести пяти-шестиметровыми веслами
на барках).

Вообще, все
Лыхины славились большой
физической силой. Это говорили и о
его сыне Егоре Ивановиче, и
особенно, внуке его Иване
Егоровиче, моем деде.

Иван
Егорович был старшим сыном в
многодетной семье, где выжило
шестеро детей. Семья жила бедно,
поэтому ни о какой учебе думать не
приходилось.

В 1905 году
17-летний Иван "ушел в
Воронцовку" — в пароходство.
Проплавал по Лене и Витиму семь лет,
сначала матросом, потом
штурвальным, возможно, на ходившем
тогда между Киренском и Бодайбо
колесном пароходе "Каролонец".
Зимой возвращался в деревню,
работал в родительском хозяйстве.
Рассказывали про него: "Якорь в 15
пудов 15 фунтов (250 с лишним кг) на
корабль занес по спору. Трое не
могли занести. Он идет мимо,
смеется:

— Чо вы там
возитесь?

— А ты
попробуй, уташши.

— И уташшу.

Положили на
него якорь, он на трап встал — тот
прогибается так, что думали, лопнет.
Взмок весь, но занес. Плечи потом,
говорит, неделю болели".

В 24 года Иван
женился на Харитине Дмитриевне
(урожденной Таракановой) из с.
Сполошинского и с этого времени
всецело "занялся
крестьянством". В 1915 г. был взят в
армию, но в боевых действиях
участия не принимал. Служил в Чите
"ратником ополчения".

П.Е. Черных,
живший в деревне Лыхиной,
рассказывал со слов Ивана
Егоровича: "В полку забава была —
боролись. При командирах. От роты
одного, самого сильного,
выставляли: "Кто такого-то
поборет?" До трех раз боролись.
Однажды оборол я известного борца,
силой задавил. Тот, видать, обиду
затаил. Подпил и в казарму пришел
драться: "Я Лыхина угроблю!"
Схватились на бетоне. Я как взял его
наотмашку, да оземь бросил, тот
пятку и раздробил. А в сапогах были.
Его комиссовали потом. А по полку
приказ вышел: "Лыхину не бороться
больше".

Когда отец
его Егор Иванович умер, семья
разделилась. Иван Егорович
поселился с женой и двумя детьми в
старенькой избенке. По разделу ему
достались 1 лошадь и годовалый
жеребенок, 1 корова, 1 овца, вскоре
сдохшая, 1 свинья, плуг да маленький
клочок земли.

Семья
трудилась от зари до зари, и к концу
1920-х годов построили новый дом,
обзавелись 2 лошадьми, 2 коровами, 2-3
свиньями. И тут грянула
коллективизация. Вспоминает сын
Ивана Егоровича — Николай Иванович
Лыхин: "Особенно памятны события
1930 г., когда расправлялись с
кулаками и насильно сгоняли в
колхозы. Мне было 15-16 лет, когда
пришли описывать имущество для
распродажи, а описывать оказалось
нечего, кроме старой швейной
машинки. Отец узнал об этом, ушел в
извоз в Бодайбо и не вернулся. Все
тревоги упали на нас с мамой. Брат
Петр в это время учился в Алымовке.
Мама с тех пор стала сердечницей, а
я долгие годы не мог прийти в
себя".

С началом
Великой Отечественной войны
полуграмотный, но "умный
мужик" Иван Егорович стал
председателем колхоза. Под его
руководством коллективное
хозяйство успешно справлялось с
трудностями военных лет и, несмотря
на нехватку мужчин, строилось,
снимало хорошие урожаи. Если в
соседних колхозах голодали, то в
Лыхиной на заработанные трудодни
давали достаточно хлеба и других
продуктов. "По работе я
способный. Избами делали квартиры,
сушилку, овощехранилище, мельницу я
построил".

Однако
руководящая должность давалась не
просто. На нервной почве Иван
Егорович нажил язву желудка и по
окончании войны, после операции, от
председательства отказался. Вновь
стал простым колхозником, долгие
годы продолжал работать конюхом.

Умер Иван
Егорович на родине, в 88 лет, и
похоронен на заранее облюбованном
им месте Лыхинского кладбища, где
"все родные лежат". Бабушка же,
Харитина Дмитриевна, переехала к
сыну Николаю в Самару, где и умерла
в 1980 году.

У деда моего
было трое сыновей. Старший, Василий,
умер во младенчестве, Николай был
инженером-гидромелиоратором,
работал в Самарском институте
"Гидропроект". Младший сын,
Петр, стал моим отцом. В 50-х годах
судьба занесла его в Бодайбинский
район, там он познакомился со своей
будущей женой Еленой Францевной
Диржюте. Мама наша была с семьей
выслана сюда из Литвы в 1949 году.

"Оторвавшись"
от деревни, отец много ездил по
стране, побывал за границей. Был
авиамехаником, матросом,
бухгалтером, экономистом, рабочим.
Жил с детьми и в Литве, и в Молдавии,
и на Азовском море, и в Западной
Украине. И все-таки в конце концов
вернулся в Иркутск. Здесь и живет
теперь с семьей младшей дочери,
моей сестры. Мама же с другой
дочерью оказалась за границей — в
Литве. Так сложилась жизнь.

Но вернемся к
деревне Лыхиной. К началу XX века
потомки Кирилки Иванова Лыхина
"расплодились" настолько, что
для того, чтобы различать их,
необходимо было добавлять
прозвище: Лыхины Ванчиковых,
Евдокимовых, Евсеевских, Егоровых,
Ерасовых, Фановских, Щеголевых и др.
При этом жившие в одной деревне и
носившие одну фамилию, но
относившиеся к разной
"родове", Лыхины считались
однофамильцами.

Однако, как
показали мои поездки в Киренский
район летом 2000 и 2001 года, в месте
коренного проживания Лыхиных эта
фамилия теперь почти не
встречается. Мужские потомки
Лыхиных, как и многих других родов и
фамилий в России, сильно пострадали
в ХХ веке: события первой мировой
войны, революции и гражданской
войны, годы коллективизации
(раскулачивания) и репрессий 1930-х
гг., наконец, Отечественная война
унесли из жизни многих
представителей этой фамилии.
Оставшиеся в живых разъехались по
всей стране. Сегодня прямые потомки
Лыхиных рода Семеновых, к которому
я отношусь, живут в Киренске,
Иркутске, Якутии, Новосибирской
области, Самаре, Пензе, Оренбурге,
Москве, Нью-Йорке и, возможно, в
других местах. При этом далеко не
все из них носят фамилию Лыхиных.

Материал
подготовила
к печати ведущая рубрики
Ливия КАМИНСКАЯ

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер
Важное