издательская группа
Восточно-Сибирская правда

Веселая формула науки

Поводом для нашей встречи с известным иркутским ученым доктором геолого-минералогических наук Геннадием Уфимцевым послужил весьма примечательный факт. Недавно президиум Российской Академии наук наградил Геннадия Феодосьевича почетным дипломом за популяризацию науки. Награда, может быть, не из самых громких, но очень даже престижная и весьма редкая. Действительно, так ли уж часто мы встречаем мэтров науки, увенчанных всеми мыслимыми и немыслимыми регалиями, способных рассказать о предмете своих изысканий образно, ярко, доходчиво? Увы, наделенных таким талантом ученых очень даже немного. Единицы. Впору предположить, а не кроется ли в этом одна из причин потери интереса к науке со стороны общества -- попробуй, догадайся, чем они там занимаются в своих лабораториях, экспедициях эти ученые отшельники.

Уверен, что в те же геологию и минералогию в свое время
пришло немало талантливой молодежи именно благодаря
блестящему дару популяризатора науки, автора «Поэмы
о камне» академика Ферсмана. А труды академика Тимирязева?
Это же блестящий сплав научной публицистики, глубочайшей
эрудиции и великолепного русского языка! Недаром на
лекции ученого валом валили студенты с других факультетов
и курсов.

Раскрою один маленький секрет: готовясь к встрече с
нашим героем, я отыскал несколько книг, принадлежащих
перу Уфимцева. Хотелось, так сказать, заглянуть в творческую
лабораторию профессора, узнать кое-что о научных приоритетах
и пристрастиях, о науке геоморфологии, видным представителем
которой он является. Одно то, что Геннадий Феодосьевич
уже не первый год возглавляет Ассоциацию геоморфологов
России, о чем-то говорит.

Каково же было мое удивление, когда я, заглянув под
обложку книги с названием, отнюдь не располагающим к
лирике, — «Очерки теоретической геоморфологии», обнаружил
любопытнейшее для меня, непосвященного, чтиво. В увлекательной
форме, не отступая однако от глубины и доказательности,
автор ведет разговор о вещах сугубо специфических —
свойствах земной поверхности, ее рельефе (что, собственно,
и является предметом геоморфологии), понятиях времени
и пространства, генезиса рельефа и т.д. Подкупает простота
и даже некоторое изящество изложения — этой цели служат
и язык, и стиль повествования. Автор блеснул здесь и
другими своими талантами — художника и резчика по дереву.
Надо видеть иллюстрации книги. Впрочем, вот что он
сам говорит об этом: «Для такого рода сочинений трудно
подобрать иллюстрации, а именно они уплотняют содержание,
делая его более понятным, одновременно лишая монотонности.
Недавно, — продолжает автор, — мне довелось познакомиться
с одной работой по математической лингвистике на французском
языке, внешняя монотонность которой нарушалась женскими
портретами. И, знаете, они не казались лишними в этом
сочинении. Я решился разбавить текст своего сочинения
изображениями «героев перестройки», портретами геологов
и героев произведений М. Булгакова, вырезанными из сосны
и березы, верченных всеми байкальскими ветрами».

Это поистине удовольствие, доложу я вам, рассматривать
галерею образов, характеров — столько в них юмора,
остроумия, полета фантазии, мастерства, в конце концов.
Нельзя без улыбки видеть его «Геоморфолога», «Тектониста»
или «Геофизика». «Морской геолог» напоминает Дядьку
Черномора с длиннющими мокрыми усами и бородой. Он,
кстати, очень оказался похож на Игоря Ипполитовича Берсенева
— одного из зачитателей морской геологии на Дальнем
Востоке. О каждой
скульптуре можно написать маленький трактат. Неподражаемые
Кот Бегемот и Повар столовой нормального питания, персонажи
булгаковского «Собачьего сердца», герои перестройки
«Неформал-демократ», «Непотопляемый», «Оптимист», «Рекэтир» и т.д. —
разве такие иллюстрации можно назвать чем-то инородным
в книге? Они — суть темперамента автора, его неумения
быть скучными неинтересными.

Очень органично вписывается в контекст сочинения текстовая
иллюстрация — небольшое эссе об учителях. Глава так
и называется: «Об учителях и размышления на отвлеченные
темы». Его искренние, взволнованные слова об одном из
своих кумиров, большом ученом Н.А. Флоренсове вызывают
ответную реакцию — сопереживание. «Помню, — пишет
Г. Уфимцев, — в начале 80-х годов Николай Александрович
приехал в Иркутск (в те годы Флоренсов большей частью
находился в Москве), пришел в свой кабинет в Институте
земной коры, в котором я уже прочно и удобно расположился,
по его, впрочем, пожеланию. Мы говорили о разном, и
я задал давно волновавший меня вопрос:

— Николай Александрович, на последние выборы в Академию
под Вашу кандидатуру было выделено место. А Вы баллотироваться отказались.
Я понимаю, что Вас это не сильно волновало, но ведь
если бы Вы стали академиком, то над нами, кто около
Вас, над лабораторией зонтик был бы еще шире
и вообще бы не капало?

Николай Александрович как-то особо, собранно посмотрел
на меня сквозь толстые линзы очков и произнес значительно
и давно, видимо, продуманную фразу:

— А я родился, живу и хочу умереть интеллигентным человеком.

И далее пояснил эту мысль. Он человек в годах, слабого
здоровья и потому не смог бы полностью исполнять те
многочисленные обязанности, которые приносит звание
академика. Все, как говорится, просто и ясно».

Думаю, читатель извинит меня за столь обширное извлечение,
но такова магия добротной литературы: хочется цитировать
и пересказывать. «Третье качество учителей, — читаем
в другом месте, — страсть к книгам, к чтению и, естественно,
к вечному контакту со знанием, вечное же узнавание мира.
С этим качеством тесно соприкасаются разносторонние
интересы. Незадолго до своей кончины Николай Александрович
в беседе как-то стеснительно признался, что написал
книгу о Гомере, о бессмертных его поэмах, о Троянской
войне. Моему удивлению не было границ, а Николай Александрович
пояснил, что Гомером он увлекался всю свою сознательную
жизнь и вот все-таки довел дело до конца. Его книга
вышла посмертно в 1991 году, и честь и слава людям,
проведшим ее через издательские тернии».

«Наука должна быть веселая, увлекательная и простая.
Таковыми же должны быть и ученые». Эта мысль академика
П. Капицы, извлеченная из книги высказываний великого
ученого и послужившая подзаголовком к одной из статей
Уфимцева, очень точно передает мироощущение самого Геннадия
Феодосьевича, его, так сказать, методу. Несколько лет
назад в книжном магазине Академгородка довелось приобрести
одну из книг Уфимцева «Геоморфологическая практика в
Прибайкалье», скромно названную учебным пособием для
студентов. Построенная в форме описания трех полевых
экскурсий, она уводит читателя на берега Байкала и в
Тункинскую долину, знакомит с особенностями строения
рельефа, молодыми тектоническими образованиями и т.д.
Читаешь и как бы вновь открываешь для себя хорошо знакомые
места. «От Листвянки до Бугульдейки», «Мыс Шартла»,
«Ольхонские ворота», «Малое море», «Тункинский рифт»
и «Еловский отрог» — эти и многие другие главы проиллюстрированы
превосходными рисунками автора, благодаря чему учебное
пособие стало отличным путеводителем и справочником
для всех, кому небезынтересна природа Байкала, его окружение.

…Иркутский период в творческой биографии Геннадия
Уфимцева начался без малого четверть века назад. До
этого были учеба в Свердловском горном институте (сам
он с Урала), экспедиционные маршруты в Бодайбинском
районе, в Забайкалье, защита диссертации и десятилетний
академический период на Дальнем Востоке. Иркутск же
стал его судьбой благодаря двум факторам — дружбе с
корифеем сибирской геологической науки Н.А. Флоренсовым,
который разглядел в коллеге незаурядный творческий
темперамент, и Байкалу, являющемуся прекрасным
научным полигоном для геоморфолога. Можно назвать еще
один фактор — отличные условия для работы. К началу
80-х годов Институт земной коры блистал на академическом
горизонте: в его лабораториях задавали тон ученые
с мировым именем — целое созвездие! В такой компании
грех было стушеваться. Словом, наш город не захотел
отпускать от себя этого вечного и неугомонного странника.
К тому времени Уфимцева увлекли особенности относительно
малоизученной отрасли знания — неотектоника наряду
с рельефом земной поверхности, молодыми отложениями,
теоретические проблемы и геологии, и геоморфологии.
Появляются новые книги, публикации в журналах, монографии.
К слову, перу Уфимцева принадлежат более 500
опубликованных научных работ, из которых 6 личных монографий,
участие же в коллективных фолиантах не в счет. В 1994
году за серию монографий он получил золотую медаль им.
Пржевальского от Русского географического общества…

Случайно ли то, что именно здесь, в Иркутске, его дар
популяризатора научного знания получил как бы дополнительный
импульс?

— Это стало некоей потребностью, — считает Геннадий
Феодосьевич, — писать о волнующих тебя вопросах не
только для коллег-ученых, но и для общественности. С
возрастом, когда за плечами у тебя и знания, и опыт,
целая масса впечатлений, хочется поделиться своим багажом.
И не на «птичьем», как говорится, наречии, а на хорошем
русском языке — внятно, четко, избегая научного жаргонизма,
этакой зауми, которой некоторые авторы подчас весьма
успешно прикрывают свое беспомощное пустомыслие. Ведь
сказано же: кто ясно мыслит, тот ясно и излагает. И
когда ты имеешь дело со словом, а это, поверьте, нелегкий
труд, понимаешь, что читать-то надо не Донцову или Маринину,
а, скажем, Булгакова, Астафьева, Шукшина, Чехова.

В XIX веке в Забайкалье работал горный инженер Черкасов.
К слову, талантливый и разносторонний специалист. Однако
прославился он как автор занимательнейшей книги «Записок
охотника Восточной Сибири». Эти «Записки» включены
в фонд книг, формирующих русский литературный язык.

— У того же Черкасова, — замечает Геннадий Феодосьевич,
— в статье, опубликованной в «Горном журнале», я прочитал
фразу, которую впоследствии неоднократно вспоминал,
ведь работал я в тех же, что и Черкасов, местах южного
Забайкалья: «А склоны этой долины столь круты, что на
них можно забраться не иначе, как на четвереньках».
Образно и ясно. Именно так мы и забирались.

В последнее время Г. Уфимцева все больше занимают вопросы
соотношения науки и искусства, влияния рельефа земной
поверхности, морфологического ландшафта на особенности
того или иного этноса, его культуру, характер и т.д.

— Можно говорить о сугубо русских мотивах градостроительства,
— меняет направление своей мысли Геннадий Феодосьевич. —
Пренебрежение к ним влечет за собой отнюдь не самые
благоприятные последствия. Вот, скажем, Иркутск — он
же неправильно поставлен, в нарушение канонов русского
градостроительства.
Центр города вот где должен быть — на возвышении:
над Глазково или дальше, но на высоте. А он внизу
оказался, не случайно все коммуникации у нас так недолговечны.
Вида нет хорошего. Возьмите Томск, Тобольск или достаточно
нестарый Новосибирск. Центр у них — на взгорке. Да
достаточно проехать по Верхнеленскому тракту — все
поселки стоят на возвышении. Возле Жигалово есть поселок
Новая Слобода. Одно из главных общественных сооружений
здесь — двухэтажная мангазея, нечто вроде склада
для хранения товаров, — на самом виду. Как, впрочем,
и церковь.

Из неправильно поставленных городов, — продолжает Уфимцев,
— могу назвать еще один — Благовещенск, его постоянно
подтопляет. А Иркутск-то как в свое время топило,
сколько бед и хлопот доставляли зимние наводнения.

Слушаю Геннадия Феодосьевича и думаю: вот тебе и наука
геоморфология — отыскала-таки промашку бедолаги Похабова:
куда смотрел, казацкий атаман, сооружая острог Иркутский?
Грамотешки не хватило, торопился?

Изыскания в геоморфологии привели Уфимцева к углубленному
изучению пейзажной живописи. Он с такой увлеченностью
говорит о близости взглядов художника и ученого, необходимости
осознавать научную содержательность мирового и отечественного
искусства, что начинаешь уже как-то по-особому смотреть
на известнейшие полотна Левитана и Шишкина, Щедрина
и Айвазовского, проникаешься убеждением, что взгляды
художника и геоморфолога на рельеф земной поверхности
роднит поиск в пейзаже чего-то общего, т.е. стремление
к обобщению. Уфимцеву веришь безоговорочно — и как
художнику, чьи познания в художественном творчестве
не оспоришь, и тем паче как ученому с мировым именем,
чье мнение для единоверцев непререкаемо.

Разумеется, изыскания ученого в художественной сфере,
анализ творчества художников разных эпох, стилей и направлений,
как и следовало ожидать, повлекли за собой публикации
в журналах. Одна из последних его научно-популярных
статей — «Рельеф в русской живописи» — появилась совсем
недавно в известном географическом журнале.
Надо ли говорить, насколько живо и интересно излагается
богатейший материал.

«Сибирские пейзажи одного из зачинателей русской пейзажной
живописи А.Е. Мартынова, — пишет автор статьи, — узнаваемы,
более того, могут быть использованы в научной работе.
Вот вид юго-восточного окончания Байкала. Сейчас здесь
располагается поселок Култук, пристань и припортовые
сооружения. На акварели же Мартынова берег озера запечатлен
в первозданном виде и можно насчитать три береговых
вала».

Рассуждая о творчестве В.В. Верещагина, Уфимцев отмечает,
что в пейзажах художника в равной мере можно увидеть
и точность передачи морфологического ландшафта, и, особенно
в нем, родственное представление о генезисе в науках
о земле. Примером первого могут быть тщательно выписанные
горы Тянь-Шаня и гималайские этюды. А рядом мы видим
этюды, в которых выражен дух морфологического ландшафта
(«Озеро Иссык-Куль вечером», «Гималаи вечером»), где
обозначено то общее, что повторяется в полотнах Н. Рериха.
Но лично мне, признается Уфимцев, более близко верещагинское
видение Гималаев.

— В результатах художественного творчества, — делает
вывод Геннадий Феодосьевич, — мы всегда можем обнаружить
подсказки для решения научных проблем. Обмен информацией
между наукой и искусством важен еще в одном отношении:
уважение к национальной культуре, к языку придает ученым твердость
духа и некую устойчивость.

В одной из восточных сказок можно найти притчу о волшебнике,
который прикосновением своего жезла превращая обыкновенные
булыжники в золотые слитки. Параллель, может быть, не
совсем точная, но о многочисленных увлечениях Уфимцева
можно сказать определенно: он не держит под спудом
свои открытия и знания. Побывал
в Непале — в журнале «Природа» появился ряд статей
об экзотике, людях и обычаях этой горной страны. То
же самое можно сказать о поездке на симпозиум в Италию.
Удалось выкроить пару-тройку дней, и в результате —
оригинальный взгляд на современние движения земной коры
в Апеннинах. И еще один пример. В свое время Уфимцев
увлекся коллекционированием геологических и горных значков.
Ясное дело, итогом, скорее, одним из этапов этого собирательства
стала книга «Сибирские геологические значки». «Так и
я стал собирателем, — читаем в предисловии. — Геологические
и горные значки близки мне профессионально и по происхождению.
Детство и юность я счастливо провел на рудниках: лес,
река, ягоды и охота, дома разнообразие столярного и
слесарного инструмента, хорошая библиотека и, в случае
надобности, отцовский ремень. И возможность видеть трудную
работу горняков». Не исключено, что увидит свет еще
одна книга — об очередном увлечении. В кабинете Уфимцева
довелось увидеть два объемистых шкафа, снизу доверху
набитых… почтовыми открытками с видами природы. Недавно
коллекция пополнилась парой с лишним сотен видов Гималаев.
А всего в коллекции Уфимцева около 7 тысяч открыток
со всех континентов: Тунис и Амазонка, Австралия и Африка,
Кавказ и Скандинавия. Все это богатство строго классифицированно
и разложено по своим местам, используется в работе.

Я еще не рассказал о кабинете, в котором что ни вещь
— дело рук хозяина. Даже резное березовое кресло, в
котором он сидит, — с головами драконов на подлокотниках
— его творчество. Оказалось, что и украшенный резьбой
солидный стул, предложенный мне, тоже из его домашней
мастерской. Я уж не говорю о великолепных деревянных
скульптурах и портретах, акварелях, над которыми с портретов
на нас смотрят кумиры хозяина кабинета — Обручев, Флоренсов…

— А это что за чудо? — я указал на большую живописную
работу, скорее всего это сухие краски. — Чуть ли не рериховский
мотив!

Оказалось, что это работа его 13-летней внучки Наташи.
И называется она просто и незатейливо: «Дед Уфимцев
в Гималаях…»

Читайте также

Подпишитесь на свежие новости

Мнение
Проекты и партнеры
  все
Свежий номер